Чтение онлайн

А в октябре 1903 года у них появился второй сын — Фрэнк Ричард.

Уэллс, при всей его любви никогда не щадивший Джейн (как раньше не щадил Изабеллу), сыновей баловал, тем более что такая возможность была: все волшебные лавки в округе к их услугам! А если игр не хватало, Уэллс придумывал их сам. Гувернантка Матильда Мейер вспоминала, что в условиях ее приема на работу в «Спейд-хаус» был прописан даже такой пункт: она не должна была бояться мышей! Ладно, пусть так.

Матильде было интересно. Джейн в первый же день намекнула ей на странности хозяина: он мог взорваться — вот так, без причины, мог закапризничать, как мальчишка, накричать. Он ходил по дому босиком, ни на кого не обращая внимания. Вставал ночью и работал, а если ему было нужно, будил Джейн и читал ей написанное. А двадцатилетняя Матильда все простила хозяину после того, как увидела, как он играет с сыновьями в оловянных солдатиков. Дети гувернантку тоже приняли, сразу решив, что она — дура, но не вредная. Кстати, скоро выяснилась и тайна мышей: Джип и Фрэнк прикормили за шкафом мышонка, он даже приходил на их зов.

В Спейд-хаусе Уэллс написал «Киппса», «Предвиденья», «Современную Утопию», «Тоно-Бэнге», «Анну-Веронику» и «Нового Макиавелли». В фантастике ему становилось тесно. Ему все больше хотелось говорить о настоящем и будущем, принимать участие в конкретных общественных делах. Джорджу Гиссингу и Арнольду Беннету он не раз заявлял: фантастики с него хватит!

Евгений Лукин (писатель):

«Согласно семейной легенде, читать я выучился самостоятельно в четыре года — по кубикам с буковками. Пытаюсь припомнить эти кубики: деревянные, оклеенные бумагой. Припоминаю или придумываю? Поди теперь разбери!

Первая книжка не запомнилась вообще. Зато четыре тяжеленные книжищи, четыре разнокалиберных кирпича, на которых потом вкривь и вкось будет строиться моё виденье мира, не забудешь при всём желании. Коричневый толстенный Пушкин, плоский льдисто-белый Гоголь, синеватый, рубчатый на ощупь «Русский народный эпос» с вытесненным погрудно старым казаком Ильёй Муромцем. И Уэллс. Три романа под одной обложкой: «Первые люди на Луне», «Война миров» и «Человек-невидимка».

Не понимаю, почему баба Лёля разрешала мне брать взрослые книги. В прошлом учительница, она вроде бы должна была понимать, что самостоятельное чтение классики, вдобавок в ранние годы, до добра не доводит. Так же как самостоятельное чтение Библии. И неужели я правда проглотил всё это ещё в дошкольном возрасте? В детских ночных кошмарах оживала, помню, статуя дона Альвара; вставали, потрясая костлявыми руками, мертвецы; сильно могучие богатыри вспарывали врагам белые груди чингалищами булатными, вынимая за каким-то лешим сердце с печенью; ухали, завывали в ночи марсианские спруты…

Из такой вот жутковатой мешанины и складывалось моё мироздание.

Кстати, селениты мне нравились. Видимо, по сравнению с безусловно смертоносными командорами, витязями, осьминогами и покойниками, подданные Великого Аунария казались мне относительно безвредными, даже забавными. Что это — фантастика, мне тогда, понятно, в головёнку не приходило. В шесть лет всё реально. Спросил, например, папу, где можно достать кейворит, и с туповатым недоверием выслушал, будто Луна безжизненна, а кейворита в природе будто бы не существует. Мало того, город Лондон, представьте, находится в какой-то там Англии и никакие марсиане его не разрушали.

Такое вот разочарование.

До сих пор запинаюсь, когда начинают пытать о моем отношении к Уэллсу и Жюлю Верну. Для меня эти писатели несопоставимы. Не знаю, как такое могло случиться, но мсье Жюль не был прочитан мною в детстве. Ну ладно, дома, допустим, не нашлось ни единой его книжки. Но потом-то, потом… Школьником я постоянно торчал в библиотеках — и что же, ни разу не взял? Загадка. Будучи уже взрослым, одолел с недоумением сколько-то там тысяч лье под водой. Примерно семь. На восьмой — бросил. Нет ничего скучнее приключений. Там всё зависит от удачи или неудачи: допрыгнул — не допрыгнул, попал — не попал. А Уэллс исключает случайность. Его повествованиям свойственна неотвратимость античной трагедии. Допрыгнешь ты, не допрыгнешь, попадёшь, не попадёшь — всё равно никуда не денешься. Даже если развязка на первый взгляд покажется внезапной, чуть ли не чудесной (приползла бактерия и за всех отомстила), — марсиане обречены с момента приземления.

Борхес называет романы Уэллса расчётливо придуманными. По-моему, завидует. Коли на то пошло, не такая уж они и выдумка. Просто честная до беспощадности попытка разобраться в устройстве мира и общества. Другое дело, что вымышленные со вспомогательной целью марсиане и селениты часто пугающе правдоподобны…

Если хотите, Уэллс — это Достоевский фантастики. Широкая читающая публика не слишком его жалует, считает тяжёлым, мрачным автором. Да и за что жаловать-то? Этак прочтёшь — и призадумаешься, а там, глядишь, и вовсе закручинишься. То ли дело этот мажорный мсье Жюль! Бабах — и из пушки на Луну! Была бы только пушка.

Читателю очень хочется звучать гордо, а с Уэллсом гордо не зазвучишь. То он растолкует тебе на пальцах, что муравейничек, именуемый человечеством, лишь до поры до времени ещё не разорён какой-нибудь агрессивной сверхцивилизацией, то предъявит в кривом лунном зеркале наш милый социум во всём его уродстве, то такое будущее изобразит, что лучше в него и не заглядывать.

Уэллс — отрава.

Жюль Верн — подсахаренная микстурка.

Не зря эту микстурку до сих пор детишкам прописывают.

Английским я владею скверно. Можно сказать, совсем почти не владею. Тем не менее завёл привычку время от времени одолевать в оригинале то, чем когда-то зачитывался на русском: «Остров сокровищ», «Приключения Гекльберри Финна». На очереди «Война миров»…

Зачем мне всё это надо?

Ну, наверное, не только для массажа извилин.

Наверное, ещё и в знак признательности — тому же Герберту Джорджу Уэллсу, за науку. А то так бы, дурак, и звучал гордо».

И точно, двадцатый век начался для Уэллса не с фантастики.

Он начался для него с романа «Любовь и мистер Льюишем». Реалистического.

В «Мистере Льюишеме» Уэллс снова и снова возвращается к своему прошлому, снова и снова пытается осознать, каким это образом он всплыл, не остался в мутном придонном мире приказчиков и лавочников. Он подробно вспоминает университетскую лабораторию Томаса Хаксли и те времена, когда мистер Льюишем (читай — Уэллс) служил младшим учителем в частной школе в городке Хортли (Сассекс). Жалованье — сорок фунтов в год, из которых шестнадцать шиллингов он вынужден был платить миссис Манди — владелице маленькой лавки на Вест-стрит. Работа, работа и постоянный поиск более перспективной работы. Ни слова о любви. Ни слова об искусстве. Ни слова о науке. Вообще неизвестно, существует ли все это на свете, не выдумано ли какими-то недобрыми людьми? Но однажды по дороге из школы мистер Льюишем издали увидел ее — некую мисс Смит. И испытывал незнакомое раньше смутное волнение. Почему? Что случилось? Он никак не мог этого понять. Впрочем, и времени не оставалось на размышления: он беспрерывно бомбардировал письмами самые разные учебные заведения, — даже в Южно-Кенсингтонский Педагогический колледж естественных наук писал…

Неисповедимы пути Господни. Через три года, навсегда, казалось бы, потеряв загадочную мисс Смит, мистер Льюишем случайно встречает ее в Лондоне на спиритическом сеансе. Только теперь мистер Льюишем уже студент, человек прогрессивный. Он атеист, он давно уже не нуждается в гипотезе Бога. (Вспомните Энни Меридит — дочь пастора, не пожелавшую терпеть рядом атеиста.) Пораженный, после сеанса он догоняет Этель. Как так? Почему вы были на сеансе? И возмущается, услышав ее ответ: вы же ассистентка шарлатана! — «Но это мой отчим!» — И перед мистером Льюишемом открывается вся неимоверно закрученная интрига реальной жизни.