Чтение онлайн

— Поедешь сегодня во вторую бригаду.

— Я у тебя вроде посыльного. Может быть, еще куда-нибудь поехать? Когда я только комбайн свой получу!

Пошли завтракать. За завтраком Марья тихо, грустно говорила:

— Я и сама толковала покойному: иди, мол, объясни Кузьме, в чем дело-то… Уважь его, скажи, что ты не виноват. Не пойду, — уперся. — Он что, маленький или глупый? То ж воин земли русской…

— Если так, — лицо Ивана от подбородка до ушей стало пунцовым, брови насупились, — если так, пусть Кузьма и остается со своей обидой. Разве он колхозник? Не стал бы пенсию ему платить.

— Что ты говоришь? — ахнула Марья.

Сергей, пивший чай и мирно слушавший до этого мать, резко двинул ногой табурет.

— А ну повтори, что сморозил!..

— Выгнал бы я его из колхоза.

Сергей медленно встал из-за стола.

— Ишь ты каков.

Надя и мать, перебивая друг друга, с тревогой уговаривали Сергея.

— Ради бога, успокойся, Сережа, да он по глупости, Сережа…

Иван потупил глаза.

— А что его, Кузьму, жалеть… — пробормотал он, — какая польза от него…

— Ты мне это выбрось из головы. Вырос дубина, а ума… Ты думаешь, и вправду колхозу так поможешь? — Сергей набросил на себя пиджак. Воцарилось тягостное молчание.

«Ишь ты, красавчик…» — раздраженно думал Сергей, вглядываясь в лицо брата; не досталась Ивану гладкая суховатая кожа с глянцевым коричневым оттенком, как у него, Сергея: наградили родители младшего пухлыми румяными щеками, при малейшем волнении сразу покрывался пунцовой краской. Небось хотела мать сестренку, да в самый последний момент раздумала…

«Пижон несчастный, — горячился в душе Сергей. — Брюки в расклеш, два разреза на пиджаке, а извилин, видимо, маловато! Нарядили на свою голову».

— Скажи мне по совести — ну почему такие Иваны на свет родятся?

Иван молчал.

— Люди родятся для дела… А ты?

— Сергей, хватит. Нет у меня ни злости, ни подлости.

В прихожей тяжело зашаркали сапогами. Пришел Шелест, и Иван обрадовался ему. Разговор с братом угнетал его. В общем-то чушь сморозил, да как это доказать брату. Уж больно строг… И до того упрям… Ну, на что мне этот Кузьма сдался, пусть, леший его возьми, живет на здоровье!.. А что он отцу не был другом, об этом Иван и сейчас Сергею мог бы сказать…

Но Иван ничего такого не сказал.

Ввалился в горницу высокий, широкоплечий Аркадий Шелест.

— Сергей Павлович, когда это кончится? Почему колхозница должна выпрашивать свое… Заработала — отдай! Как будто не для нашего колхоза постановления писаны…

Иван воспользовался приходом Шелеста и незаметно выскользнул из дому.

В воскресенье с утра в доме Староверовых началась стряпня. Марфа, соседи, родственники — все, кроме Катеньки, которая еще нежилась в постели, были заняты делом. Из погреба достали приготовленные с осени для этого случая моченые яблоки и помидоры, банки с солеными грибами и огурцами. Во дворе на рогатине висела, ожидая разделки, туша барана. На столах белели голые куры.

Марфа прямо помолодела: лицо свежее, в глазах — светлая радость. И Кузьма будто доволен. Провел в сад электричество, чтобы зажечь вечером разноцветные огни; в этот день не ворчал Кузьма, такое бывало с ним редко.

Затеяно все это у Староверовых неспроста: годовщина свадьбы стариков. Как-никак рука об руку сорок лет вместе прошли. И горе, и радость — чего только в жизни не было. Чужой хлеб не ели. Наработались! Вот они какие руки и у Кузьмы и у Марфы — все в мозолях да синих жилах! А на ладонях от мозолей желтые и коричневые пятна. Как ни пыталась отмыть их Марфа — ничто не брало, так и приросли эти пятна, так и въелись навечно. Да, жизнь дорожкой не стелилась. Два сына на фронте погибли. И в колхозе с дочерьми несладко было. Да что вспоминать горе!

Сейчас старшая дочь Вера в Белоруссии замужем. Любимица Катенька — младшая — при родителях, единственная радость на старости.

В обед приехала старшая дочь. Марфа всплакнула, а отец, обнимая гостью, ворчал, что внука не привезла.

— Ждал я его, Николу.

Катенька подошла к сестре последней и, не выдавая своей радости, сдержанно обняла ее.

— Вон ты какая вымахала! Невеста! — сказала Вера, целуя сестренку. Помнится Вере Катенька другой. Белоголовая, худенькая, с острыми коленками.

— Годы летят, — подтвердил Кузьма, еще не остывший от встречи, — старимся, и незаметно, а старимся.

Вера и Катенька, обнявшись, ходили по саду. Младшая, заметно стесняясь сестры, говорила о себе, о доме.

— А папа… изменился. С того дня как председатель уволил его по старости с работы, сделался ворчливым, все ему не нравится, не так…

— Он и раньше у нас такой был, — с улыбкой сказала Вера. — Вечно правды добивался. За что Чернышев, видимо, и не взлюбил его.

— Пока все ждет, что его опять позовут на прежнюю работу, а его не зовут…

— В последнее время он ведь бригадиром тракторной бригады был? — вспомнила Вера.

— Механиком главным. На этой должности теперь другой — Остроухов. Противный такой.

Вера знала из писем матери об уходе отца на пенсию, знала, почему председателю не нравится ее отец. Ей помнится, что в былое время, когда она зависела от Чернышева, как от начальства, она побаивалась председателя и в то же время уважала его ум, и властность, и изворотливую силу. К счастью, интересы молоденькой девушки и главы колхоза ни в чем не столкнулись, и она без помехи покинула село.

— А председатель-то прежний? — спросила вдруг Вера.

— Прежний, все тот же Чапай, да теперь агрономом у нас Русаков… — И Катенька покраснела. — Вот эту яблоньку я сама посадила, — поспешно переводя разговор на другое, сказала Катенька, — а эту с папой посадили…

— Кто же он? — будто не зная, спросила Вера. — Не доверяешь?

— Доверяю, — тихо сказала Катенька.

— А если доверяешь, чего же?

— Ваня Русаков, — тихо сказала Катенька. Вера крепче прижала к себе сестру и тихонько засмеялась.