Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
Вот, возьми, какая! Слова сказать не даст.
Кузьма, покачивая головой, засеменил в горницу. Но вскоре вернулся на кухню, то в печурку лез, то кисет с табаком искал, то спички…
«И чего им, родителям, надо — спали бы, на работу завтра! Будто молодыми не были», — вздыхала про себя Катя в постели и, приподняв из-под одеяла голову, насмешливо сказала:
— Папа, спать пора.
Отец пробурчал что-то, потушив свет, ушел в горницу. «Так и есть, разбудил мать», — подумала Катя.
Вполголоса, чтобы не слышала дочка, Кузьма отчитывал Марфу. Катя напрягала слух, но сон одолевал ее, хриплый голос отца становился далеким-далеким, а все слышнее чудился ей Ванюшин голос. И она сладко заснула…
3
Ночью над селом разразилась гроза. Сверкнула молния: как будто вспыхнуло все вокруг и тут же потонуло в кромешной тьме. И тогда, словно старая разбитая телега по мостовой, раскатисто прогрохотал гром. Стонали и дрожали стекла. Когда грозовые разряды были близко, то казалось, что рядом где-то взрывались бомбы — вслед за огненным вихрем раздавался оглушительный удар, один такой удар пришелся где-то вблизи Майской улицы, за выгоном…
В домах засветились кухонные оконца. Марья Русакова тоже зажгла лампу, на всякий случай.
Сын Марьи Сергей, лежа на кровати с папироской, мрачно слушал, как порывистый ветер вперемежку с дождем хлестал по стеклам окон и гулко барабанил дождь по железной крыше. Комната то и дело освещалась магниевой вспышкой. И всякий раз отяжелевшая, беременная Надя, жена Сергея, съежившись, припадала к Сергею.
— Какая все же я трусиха!
На улице вроде бы утихомиривалось. Все тише стучал дождь по стеклу. Туча уходила на восток. Но ветер изменил направление, и на Александровку снова низверглись потоки ливня. Ветер рвал с крыш солому, завывая со стоном, раскачивал в овраге ветлы, гнул к земле вишню…
— Что будет, Сережа, что с урожаем-то будет! — Марья бросала на сына тревожные взгляды.
— Да, пшеничку зыбинскую жалко, — понимая тревогу матери, тихо говорил Сергей. — Крупная пшеница. Примнет ее…
И Сергей тяжело вздохнул.
— Вот не везет. Как только уборка, так и дожди в придачу… будто в сельпо: к хорошему товару в нагрузку.
Марья привернула фитиль лампы, задернула в комнате занавески.
И вдруг в избе все вспыхнуло, словно зажглась одновременно тысяча ламп. В комнате виден был каждый предмет, даже фотографии на стене. И сразу за вспышкой дом потряс удар такой силы, что дом закачался, будто сложен был не из дубовых кондовых бревен, а из спичечных палочек. Сергея точно подкинуло — миг, и он был на ногах. Вскочили все: тетя Марья, Надя. Сергей подбежал к окну и распахнул его. Певучие удары колокола ворвались через окно. Наде стало жутко.
— Ой, горим, ой, горим!
Марья торопливо застегивала кофточку.
— Иван-то, как ушел — и не возвернулся…
— Не пропадет твой Иван. Известно где, на свидании с Катей Староверовой. А может, пришел, в амбаре спит…
Сергей, поспешно одевшись, выскочил на крыльцо. Темь — глаза выколи. Тихо по кустам шуршали капли дождя. А пожарный колокол бил и бил. Рядом послышалось чавканье, кто-то шел по грязи в сапогах.
— Это ты, Иван? — беспокойно спросил Сергей. — Что там?
— Не то старая конюшня горит, не то омет соломы.
— Мама, где лопата? Иван, найди лопату! — И Сергей схватил стоящие на крыльце ведра.
За огородами, на задах, горела старая-престарая, давно заброшенная конюшня. Высоко кверху взметнулось пламя. Кругом жарило — не подступиться.
Словно облили керосином — конюшня сгорела дотла. Раскидывая остатки, обуглившиеся чурбаки и головешки, мужики обсуждали случившееся.
— Вот был удар! Силища какая, запрячь бы на пользу колхоза! — говорил восхищенно комбайнер Аркаша Шелест.
— Кой день льет, — заметил горестно Тимоха Маркелов, — а пшеничка-то в поле.
Кузьма Староверов, бывший бригадир тракторной бригады, а теперь пенсионер, сумрачно добавил:
— Если так будет лить, погибнет пшеничка!
— Что и говорить, дядя Кузьма, полегла, так по земле и стелется…
…Сергей ушел с пожара последним. Небо просветлело. Возле дома в луже обмыл сапоги, медленно поднялся по ступенькам крыльца. На крыльце, закутавшись в шаль, ждала Надя.
— Старая конюшня сгорела, — сказал Сергей и с невольной грустинкой вздохнул: когда-то в этой конюшне назначали они с Клавой свидания. Ну, что ж! И грустинка эта не о Клаве Мартьяновой, а о чем-то большем! О чем — даже сам Сергей этого не знал. Бывает так… Налетит на человека вот этакое, и на душе немного грустно — чего-то жалко из прошлого…
Но об этом Сергей ни слова не сказал жене. Да и как сказать об этом. Как сказать, что со старой сгоревшей конюшней ушло что-то из его жизни…
Вместе с Надей Сергей вошел в дом. Иван, оказывается, проголодался и на кухне рыскал по шкафчикам.
— Как горело! — У Ивана радостное оживление. — Не туда ударило. Вот по клубу стукнула бы молния, как я рад был бы! Небось новый построили б, железом или шифером покрыли… Срамота одна!
4
В эту ночь в райцентре не спалось Петру Степановичу Волнову. Начальник сельхозуправления то с тревогой поглядывал в окно, то, выйдя на улицу, долго, в задумчивой позе, стоял на маленьком крылечке, накинув на себя поношенный, военного образца плащ.
«Все беды от этого дождя… Все беды…» — думал Петр Степанович.
— Петя, ты прилег бы, — просительно звала из дому жена.
Волнов молча кутался в плащ, вглядывался в сторону Александровки, там то и дело появлялись красные всполохи.
«Все беды от этого дождя…»
Размяв папироску, Волнов закурил. Еще неделю назад перед началом уборки он был доволен собой. Сам секретарь обкома Еремин «отметил» его и другим посоветовал по нему равняться. Еще неделю назад ровные валки ложились за жатками и в Александровке, и в Вишневом, и в Бельшине. Урожай обещал быть богатым, и Волнов по-честному сказал секретарю обкома о том, что район выполнит свои обязательства с лихвой.
— Тридцать центнеров возьмете с гектара?
Волнов поскромничал: