Гарон
Шрифт:
Авилорн, отогнав счастливого тиррона, поднял девушку, поставил на ноги и очистил одежду от колючек:
— В этом лесу нужно быть очень осторожными.
Девушка тяжело посмотрела на эльфа и, с трудом ворочая языком, сказала:
— Я стала верующей и составила новую молитву, — и опустившись на колени, уставилась в небо, сложила руки на груди, проникновенно прошептала. — Господи, спаси меня и сохрани от всякой сказочной живности!
В небе сверкнула молния, громыхнул гром, и на голову девушки обрушился ливень. Она зажмурилась и, тяжело вздохнув, прошипела:
— Спасибо, тебе, Гос-споди! Ты очень добр!…
К вечеру она все-таки увидела Великий источник. Правда, не она пришла к нему, как и не он к ней — ее довез до источника тиррон, вытрясся всю душу по дороге. Рептилия то шла юзом по трясине, извиваясь на манер змеи, то, весело подпрыгивая, подкидывал девушку, что распласталась на его спине, то принимался танцевать нечто замысловатое, то гонять мушек из кустов, начисто забыв, что оседлан.
Яна не сопротивлялась, не высказывалась вслух — ей было уже все равно. В состоянии полного отупения она прибыла на спине животины на берег небольшой запруды и была скинута на землю. Ноги и руки онемевшие, окостеневшие за время пути, с трудом, хрустом и скрипом выпрямились. Девушка застонала и уставилась в небо, розовое от заката:
— Господи, что я тебе сделала? — спросила еле слышно.
Авилорн подхватил ее и плюхнул в воду, искренне уверенный, что только так может помочь Яне быстро прийти в себя.
Пришла.
Издав возмущенный вопль, с ненавистью посмотрела на эльфа. Но тот не обратил внимания и потопал на берег, на ходу скидывая перевязи и рубашку. Скинул сапоги, указал тиррону на стопку вещей, приказав сторожить, и нырнул в воду.
Девушка подумала и последовала его примеру. Выползла из воды, разделась донага, оглядываясь вокруг: из скалы слева бил фонтан, заполняя карьер, окруженный яркой зеленью и благоухающими цветами, но ничего живого за исключением сторожа-тиррона не увидела, и смело нырнула за эльфом.
После купания, стирки и ужина состоявшего из экзотических, сочных фруктов, висящих прямо на деревьях, растущих у воды, Яну сморило. Она положила сумку под голову и заснула.
Круг пятый
Яна проснулась ночью, чувствуя себя так, словно проспала неделю. Она села и огляделась: справа от нее сопел тиррон, слева пустынный берег заливал свет звезд, прямо, у кромки воды сидел эльф. Широкие плечи обнимала дымка идущая от воды, волосы, как ореол золотились и мерцали, и весь он казался девушке и близким, и далеким, желанным и, в тоже время, чужим, настоящим и ненастоящим одновременно.
Она встала и, подчиняясь зову то ли плоти, то ли души, подошла, села рядом чуть касаясь его руки, и жалея, что не может позволить себе большего, ведь это значило — привязаться, а она итак, готова была сдаться на милость его глаз — прекрасных, синих звезд, что звали и манили не меньше крепких рук, стройного, гибкого тела.
— Грустишь, — спросила тихо, копируя его позу — обняла колени и принялась рассматривать водную гладь. — Эстарну вспомнил?
— Нет. Я охранял твой сон.
— Мой? Ты так заботлив?
— Тебе и это не по нраву?
Что за голос? Почему у эльфа голос нежит, словно бархат, и манит, сводит с ума. Нет, не стоит поддаваться чарам нужно все оставить, как было. Незачем себя иллюзией тешить. Ему — Эстарна, ей — свой дом и глупая сестренка. Но если разобраться, Яна Али не умней.
Девушка вздохнула и вдруг спросила:
— Ты умеешь целоваться?
Эльф улыбнулся, провел ладонью по ее волосам и склонился над лицом, пододвинувшись ближе:
— Зачем же спрашивать? Давай проверим, — тихо прошептал и губ коснулся.
Легкий холодок потом тепло и… Яна потерялась, она как будто с телом своим рассталась и растворилась в поцелуе, и в нем осталась. В ушах звенел хрустальный колокольчик, и легкость, нега от края и до края и Яна в ней, плывет не ведая куда, и не задумываясь, что же будет дальше. И нет важнее ничего, лишь эти губы и прикосновенья.
Эльф ее укутывая в нежность, как паутину плел из ласк и взглядов, топил заботы, пил любовь, любовью наделяя вновь. И вот он отстранился. Сожаленье мелькнуло и погасло во взгляде Яны. Эльф остался рядом и, уложив жену, как на постель на золотистый, солнцем и Луной обласканный песок, не отрываясь, любовался взглядом, лицом любимой:
— Дай мне срок, сомненья ты оставишь, и тогда, быть может, ты поверишь, я люблю тебя.
— Люблю? Вы удивительный народец. Ты много раз давал понять мне, что я никто тебе, зовут меня никак. Что лишь Эстарной грезишь, а еще Умарис, а я обуза. Наглый человек.
— И ревновала, — улыбнулся, лица ее овал очерчивая пальцем.
— Я? — боясь пошевелиться и потерять его тепла уют, выдохнула Яна.
— Конечно. Да. Ты. Но не отвергли мы друг друга сразу и тем пути назад лишились навсегда. Теперь, чтоб не было, и где б нам не случилось быть, врозь иль вместе: ты — моя, а я — весь твой от мыслей, дел, желаний.
— Влюбленный эльф… Поверить бы еще.
— Не торопись, не стоит. Можешь дальше противиться себе и крови той, что бродит и туманит разум, и душу уж поработила — мной. Ты все еще противишься, но тщетно, я понял это про себя. Я, так же сопротивлялся, честно, и верил мы не пара, не судьба. Ведь, многое в тебе мне не понятно, но даже злость твоя, порой, приятна лишь потому, что принадлежит тебе.
— Так значит любишь?
— Люблю, хоть верь, хоть нет, и ты в ответ полюбишь.
— Нет…
— Упрямица. Мы так с тобой похожи…
— Как день и ночь…
— Сливаются в одно и дарят вечер, прекрасный после суетного дня, и утро, что лучом пронзая тьму, приносит новый день…
— И новую Луну. Романтик ты, а я грубее много. Ты странным образом меня пленил и к откровенности склоняешь, я скажу, пусть будет то минута помраченья, и пожалею утром я о ней, но будь что будет…
— Что ж, смелей.
— Ты нравишься мне, да, я не была бы против, твоею стать, но… разум не дает. Им я понимаю, что глупо и мечтать о том. Мы говорим на разных языках и в том отличье главное, поверь, оно и ставит между нами дверь, что не открыть ни сладкими речами, ни поцелуем, ни чем другим. Мы разные с тобой и нам не стать единым. Миг наважденья схлынет, и опять начнем друг друга мы терзать.