Чтение онлайн

Всех предав, всем изменив, десятки раз «сменив» политические ориентиры, министр полиции Директории, Консульства, Империи, реставрированной легитимной монархии, Фуше стал заметной политической величиной, значение которой, быть может, не оценено по достоинству до сих пор. Сказанное, разумеется, не означает, что историки и писатели, подвизавшиеся на ниве исторической беллетристики, обошли вниманием колоритную фигуру Жозефа Фуше. Напротив, возможно, ни о каком другом политическом деятеле революционной и наполеоновской Франции не писали так много, как о Фуше. «Публиковать книгу, посвященную Фуше после Серийе, графа де Мартеля, Луи Мадлена, Ламброзо, Нильса Форселла, Стефана Цвейга, Жоржа Рэна и Жана Савана, — справедливо заметил Анри Бюиссон, — значит «подвергнуться ужасной опасности»{12}. И все же рискнуть стоит.

Замечательный австрийский романист Стефан Цвейг, одним из первых заинтересовавшийся личностью Жозефа Фуше, писал в предисловии к биографии знаменитого сыщика: «Если в самом деле… политика стала la fatalite moderne, современным роком, то мы в целях самообороны попытаемся разглядеть за этой силой людей и тем самым — понять опасную тайну их могущества»{13}.

Попытаемся сделать это и мы.

Глава I

«ХЛЕБ РАВЕНСТВА»

Ничто так не напоминает добродетель, как величайшее преступление. Сен-Жюст

Обыкновенно наименее известным периодом в жизни крупных исторических деятелей являются их детские и юношеские годы. С точки зрения здравого смысла это вполне оправдано. И в самом деле, кого, к примеру, мог заинтересовать в начале 80-х годов XVIII века корсиканский мальчишка из городка Аяччо по имени Наполеон? Мог ли кто-либо разглядеть в одном из отпрысков многочисленного семейства захудалого адвоката Карло ди Буонапарте великого полководца, первого консула Французской республики и императора французов? Разве пришла бы тогда кому бы то ни было в голову мысль о том, что в доме трактирщика из Бастид-Фортуниера воспитывается будущий маршал Франции и король Обеих Сицилии Иоахим Мюрат? Нет, конечно.

Этим людям предстояло пройти обычный жизненный путь, суливший одному, в лучшем случае, чин отставного майора, другому — сан не обремененного особыми доходами провинциального кюре. Заурядность грядущего была для них столь очевидна, что почти никто не озаботился присмотреться к ним повнимательнее, отметить какие-то любопытные факты, относящиеся к этому периоду их жизни. Подобным же образом обстояло дело и с Жозефом Фуше. Сведения о ранних годах жизни Фуше чрезвычайно отрывочны и туманны. Даже год его рождения не может быть назван с точностью. Возможно, он родился весной 1759 г., хотя столь же вероятно, что это произошло осенью 1754 или 1763 г.{14}

Жозеф Фуше был уроженцем города Нанта, крупного торгового и промышленного центра на западе Франции. «Нантский порт, — гласит Большой Лярусс, — …является четвертым по морской навигации и товарообороту портом Франции и третьим — по таможенным сборам»{15}.

Морское дело было потомственным занятием в семействе Жозефа. Моряки и торговцы, нантские Фуше были почтенным и имеющим долгую историю купеческим родом. «Я был сыном судовладельца и первоначально предназначался к морскому делу…», — так сам Фуше описал начало своего жизненного пути{16}. Благосостояние рода зиждилось на морской торговле. Отец маленького Жозефа, капитан Жозеф, покупал и продавал товары, привозимые с Антильских островов, участвовал в каботажной торговле вдоль побережья, между Бордо и Марселем. Кроме того, он владел поместьем, расположенным близ местечка Ла Пеллерен в десяти милях от Нанта и плантацией на о. Сан-Доминго — богатейшей из французских колоний в Вест-Индии{17}. Оборотистые нантские торговцы везли оттуда сахар, хлопок, индиго, кофе, получая немалые барыши от продажи столь необходимых европейцам колониальных товаров. В общем, жаловаться на судьбу капитану Фуше не приходилось. Мать Жозефа, мадам Франсуаза-Мари, урожденная Круизе, по-видимому, была полностью поглощена заботами о своем многочисленном семействе. Кроме старшего сына, которому, по традиции рода, дали имя отца, в семье воспитывались еще двое детей: старшая сестра и младший брат Жозефа. Старший сын, в силу все той же традиции, должен был унаследовать корабль и профессию отца, но случилось иначе. С детства Жозефа отличало слабое здоровье. Тощий, бледный, узкоплечий, он не обладал ни одним качеством, необходимым для преодоления суровых испытаний морской службы{18}. Удивительно, что этот сын потомственных моряков не мог позволить себе даже самое коротенькое путешествие на корабле, так как был подвержен морской болезни[3]. О каком уж тут морском деле могла идти речь!

Другим обстоятельством, удалившим Жозефа-младшего с фамильной стези, было внезапное ухудшение дел во французской торговле с Вест-Индией. Война североамериканских колоний с Англией за независимость (1775–1783 гг.), в которой королевская Франция сражалась на стороне колонистов, серьезнейшим образом нарушила коммерческое мореплавание, в том числе и нантское. Перспективы дальнейшего обогащения в торговой области становились все менее и менее верными.

Впрочем, не будем забегать вперед. Прежде, чем вести речь об обстоятельствах жизни Фуше, скажем несколько слов о том, что представляло из себя французское общество второй половины XVIII века.

25 миллионов французов, подданных его величества, христианнейшего короля Франции и Наварры Людовика XV, являли собой довольно пеструю в социальном отношении картину. Только два сословия — привилегированные духовенство и дворянство, — пользовались всеми благами жизни, цивилизации, науки и культуры. Чуть больше одного процента населения королевства, 270 тысяч счастливцев! Все остальные составляли третье, податное, бесправное сословие. Сюда входили крестьяне, ремесленники, наемные рабочие, буржуа, люди свободных профессий, короче говоря, вся Франция. Это о них министр, граф де Верженн изволил обронить фразу: «Прав у подданных нет, есть только обязанности».

Благополучие благородных сеньоров и монсеньеров тяжким грузом легло на плечи народа, заглушавшего «вином и развратом глубокое сознание своей нищеты{19}». «Чтобы один человек жил наслаждаясь, нужно, чтобы сотня других работала не покладая рук»{20}, — так определил царившую во Франции социальную «справедливость» Шарль-Луи Монтескье.

С неменьшей откровенностью высказался об этом Вольтер: «не считая искусства регулярно истреблять род человеческий при помощи войны… у нас есть искусство вырывать хлеб и одежду из рук тех, кто засевает поля и производит шерсть, искусство собирать все сокровища целой нации в сундуках пяти или шести сот людей… половина нации все время занята тем, чтобы на основании закона ущемлять другую»{21}.

Абсолютизм Бурбонов[4] венчал политический строй Франции. Зашита привилегий духовенства и дворянства, жестокое подавление бунтов склонной к мятежам черни, агрессивные войны в Европе и далеко за ее пределами — вот чем Франции запомнилось чуть не 200-летнее правление монархов — потомков «доброго короля» Генриха Наваррского.

По прошествии многих лет, когда все «прелести» абсолютистского правления стали чем-то вроде смутных преданий, государей династии Бурбонов уже не то что не осуждали, но, напротив, даже хвалили: «Дом Бурбонов, — восклицал Гюго, — был для Франции блистательным и кровавым средоточием ее истории!»{22}.

Вторая треть XVIII века во Франции, кажется, подтверждала вполне лишь последнюю часть фразы знаменитого романиста. Тридцатые, сороковые, пятидесятые годы — время бесконечных войн (сначала за так называемое «польское наследство», затем, за «австрийское наследство», потом Семилетняя война), в которых Франция «возлюбленного короля» Людовика XV терпит поражение за поражением, теряя колонии, людей, деньги и внешнеполитический авторитет. Потоки крови пролиты зря, деньги истрачены впустую. Авторитет монархии и самого монарха падают до устрашающе низкой отметки. Когда Людовику XV пытаются сказать об этом, он произносит фразу, ставшую знаменитой: «После нас хоть потоп!».