Чтение онлайн

Штаб-ротмистр Яйцев предложил остальным офицерам вступить в созданный Яйцевым 17 Ударный корпус. Все согласились вступить, но только если Яйцев заплатит за выпитый сидр и незамедлительно поведет корпус к театру боевых действий. Ротмистр Яйцев, соглашаясь, величаво кивнул плешивой головой.

— Командующим похода На Фронты, я назначаю доблестного поручика Адамсона. Господа, нам надо держаться Адамсона — у него есть мушкет…

После ночной оргии офицеры вышли на Марш, и сгоряча решили подпалить деревню со всех сторон, в ознаменование своего решительного и торжественного выступления.

Спас дело староста, посланный ленивыми мужиками и бабами, который стал просить штаб-ротмистра не палить избы, иначе жить им будет совсем негде.

— Скажи еще спасибо, — высокомерно процедил Яйцев, — что мы вас самих не порешили, да бабу с мельницы не попортили…

— А вот за это, господин офицер, наше большое мужицкое спасибо.

Яйцев задумался и в самый последний момент приказал наступать на Марши, а деревню бросить на произвол неприятеля, добиваясь того, чтобы ничего не досталось врагу.

На Марше впереди с мушкетом наперевес вышагивал Адамсон, за ним, построившись в каре, Блюев с чемоданом Яйцева, сам штаб- ротмистр, подпоручик Бегемотов с шашкой и сидром, и адьютант Палыч, оторванный от своего офицера и от этого заметно страдавший.

К счастью, под палящими лучами солнца сидр стал нагреваться и его было приказано выпить. Подпоручик Бегемотов, освобожденный от поклажи и успевший выпить большую часть сидра, теперь весело свистел через прокуренные зубы, подражая самурайским маршам.

— Ты мне не подражай, — оборвал его штаб-ротмистр, в молодости тоже любивший свистеть.

Широко шагая, они миновали ближние «плохие» Фронты, пристально наблюдая за явно не привлекательным их театром и захиревшими позициями. Судя по почти не тронутым кустарникам и валежнику, здесь почти не делали перебежек, а тем более — рекогнасцировку.

Адамсон весело помахивал мушкетом под завистливыми взглядами марширующих. Позади, насколько хватало сил смотреть, шел сформированный Яйцевым корпус, к которому постоянно примыкали бестолковые окрестные жители, отставные и просто приблудившие солдаты. Среди них добрая половина была из санитарных повозок, но более всего преобладали плененные Адамсоном самурайцы.

Все ждали сидра и блистали на солнце медными касками.

Солнце уже клонилось к закату со стороны дальних Фронтов, когда к марширующим вышел находящийся в дозоре подпоручик Бегемотов с плененным им обер-лейтенантом Кацем, а также с тремя бывшими самурайцами, взятыми в плен, в свою очередь, Кацем.

— Ну, что сударь, в плен попали, — ехидно спросил у него поручик Адамсон. Обращаясь к Бегемотову, он приказал развязать обер- лейтенанту руки. — Вы что, милейший, это же имперский офицер!

— Да по мне хоть папа Швейцарский, — отмахнулся подпоручик, что-то высматривая на рукаве мундира.

— Какими судьбами, Епифан? — обнял Каца поручик. — Как там на дальних Фронтах, воевать можно?

— Да я тут с обозом! Отбил вот у самурайцев. Палками отбил… И руки…

— Обоз — это хорошо, — воскликнул протиснувшийся вперед довольный поручик Блюев. — Где обоз-то?

— Погоди, — отстранил его в сторону штаб-ротмистр, — Вы посмотрели что в повозках, обер-лейтенант? Может быть там сидр? Вот, к примеру, есть ли в обозе какие-нибудь бочки или самурайские бурдюки?

— Да сидр там, сидр! — не выдержал и прокричал наклонившийся к его уху, чтобы не слышали остальные, Кац.

По строю прокатились, словно волны, душераздирающие крики: "СИДР!", "СИДРА ОТБИЛИ!".

Вскоре из леса прямо к марширующему 17 Ударному корпусу выкатили повозки с четырнадцатью бочками и двумя дюжинами бурдюков. Из бочки последней повозки беспризорно хлестал свежий самурайский сидр.

Адамсон, не будучи большим знатоком сидра, подошел к ней, попробовал и удивился, что в Самурайе могут делать такую гадость.

— И чего мы с ними воюем?

Спустя три дня разведка уже передавала в Ставку слухи о том, что в войсках Самурайи бытуют упаднические настроения в связи с утратой обоза с сидром, из чего предполагалось, что вскоре за этим начнется повальная сдача самурайцев в плен.

Впрочем, ситуация на Фронтах складывалась не совсем так, хотя и драматически для противника. Части Второй самурайской Армии, выступающей в направлении деревни Отсосовки, изможденные и потрепанные от непрерывных боев, второй месяц упорно окапывались на рубежах реки Течки и Сучьей канавы. Видимо, самурайское командование не теряло надежды восполнить потери.

В результате ожесточенных схваток лейб-гвардия самурайцев отхватила себе единственный участок сухого берега. Вся остальная территория оказалась болотом. Место это пользовалось испокон веку дурной славой — настолько дурной, что этот берег был вторым в округе местом, где никогда не мочились деревенские пастухи.

Лейб-гвардия беспробудно хлестала остатки сидра, а если кто-нибудь от недовольствия делал себе харакири, то норма выдачи спиртного и хачапури остальным увеличивалась.

По ночам самурайцы тайком уходили в поля и братались там с местными крестьянками. Самурайская лейб-гвардия, как и остальные части обеих Армий, в предвкушении ближайшей резни, разлагалась и в разврате хоронила себя прямо на глазах.

Напротив, в Ставке Верховного главнокомандующего войсками Империи адмирала Нахимовича проистекал прямо противоположный процесс — Ставка, да и все приближенные адмирала, возрождались с завидным увлечением. Захваченный обоз с сидром, не только поднимал боевое настроение, но и позволял неплохо расслабиться.

Сверкающий Нахимович в пышном, но местами замызганном мундире, представил офицеров Каца, Адамсона, Блюева и Бегемотова перед очи госпожи Императрицы. Это было особенно лестно, поскольку поговаривали, что императрица достаточно близко схожа с адмиралом Нахимовичем.