Чтение онлайн

– Я в этом ничего плохого не вижу. Но почему, по твоему разумению, это меня должно заинтересовать?

– Потому что скупщику в Монтелузе этот тип сказал, что цепочку, может быть, потеряли на выпасе в ночь с воскресенья на понедельник. Теперь это тебя заинтересовало?

– До определенной степени.

– Знаю, это может быть простым совпадением и не иметь никакого отношения к смерти Лупарелло.

– Во всяком случае, спасибо тебе. Теперь возвращайся домой, а то поздно.

Кофе был готов, Монтальбано налил себе, и Анна, конечно, не упустила случая.

– А мне?

С ангельским терпением комиссар наполнил другую чашку и поставил перед ней. Анна ему нравилась, но как она не могла взять в толк, что он увлечен другой?

– Нет, – вдруг сказала Анна, отрываясь от кофе.

– Что – нет?

– Не хочу возвращаться домой. Тебе было бы совсем неприятно, если бы я осталась сегодня ночью здесь с тобой?

– Да, мне было бы неприятно.

– Но почему?

– Мы слишком большие друзья с твоим отцом. Мне кажется, это было бы нечестно по отношению к нему.

– Какая чушь!

– Может быть, чушь, но это так. И потом, ты забываешь, что я влюблен, и очень серьезно, в другую женщину.

– Которой здесь нет.

– Нет, но это дела не меняет. Не глупи и не говори глупостей. Тебе не повезло, Анна, ты имеешь дело с честным человеком. Ничего не поделаешь. Извини.

Сон не шел. Анна оказалась права, когда предупреждала, что после кофе заснуть ему не удастся. Но был и еще один раздражающий фактор: если цепочка была потеряна на выпасе, Джедже совершенно точно об этом оповестили. Но Джедже об этом умолчал, и, конечно, не потому, что речь шла о факте малозначительном.

К пяти тридцати утра, после бесконечных вставаний и укладываний в постель, Монтальбано придумал наконец, как натянуть Джедже нос и заставить таким образом расплатиться за молчание относительно потерянной цепочки и за шуточку, отпущенную по поводу его визита на выпас. Он долго стоял под душем, выпил одну за другой три чашки кофе, потом сел в машину. Добравшись до Рабато, самого старого квартала Монтелузы, разрушенного тридцать лет назад оползнем – теперь в его развалинах, подправленных, насколько это было можно, и в готовых обвалиться хибарках обитали тунисцы и марокканцы, прибывшие на остров нелегально, – он пошел пешком по узким и извилистым улочкам к площади Санта-Кроче: церковь среди руин осталась цела. Вытащил из кармана бумажку, которую ему дал Джедже: Кармен, в миру Фатьма бен Галуд, туниска, жила в доме 48. Это была настоящая дыра – одна комнатушка, вход в которую вел прямо с улицы, с оконцем, прорубленным в дощатой двери, чтобы проходил воздух. Он постучал, но никто не ответил. Постучал сильнее, и на этот раз сонный голос спросил:

– Кто?

– Полиция, – выдал Монтальбано. Он решил действовать наверняка и захватить ее врасплох, пока она еще не успела прийти в себя спросонья. К тому же Фатьма, работая на выпасе, наверняка спала еще меньше него. Дверь открылась, женщина на пороге была закутана в большое купальное полотенце, которое придерживала рукой у груди.

– Что надо?

– Поговорить.

Она посторонилась. В комнатушке стояла двуспальная кровать, маленький стол и два стула, газовая плитка. Пластиковая занавеска отделяла раковину и унитаз от остальной комнаты. Все содержалось в порядке и было начищено до блеска. Но запах ее тела и дешевеньких духов вытеснил весь воздух.

– Покажи мне вид на жительство.

Как будто от страха она уронила полотенце, прикрывая руками лицо. Длинные ноги, тонкая талия, плоский живот, грудь высокая и упругая, – красивая женщина, вроде тех, которых показывают по телевизору в рекламных роликах. Мгновение спустя, по тому, как неподвижно застыла в ожидании Фатьма, он сообразил, что это вовсе не страх, а попытка уладить отношения тем самым способом, который больше всего в ходу между женщинами и мужчинами.

– Оденься.

Из одного угла комнатушки в другой была протянута проволока, Фатьма направилась туда: широкие плечи, великолепная спина, ягодицы маленькие и круглые.

«С такой фигурой, – подумал Монтальбано, – пришлось же ей повидать видов».

Он представил себе опасливую очередь у закрытых дверей кабинетов в соответствующих учреждениях, за которыми Фатьма зарабатывала «терпимость со стороны властей», терпимость именно в духе дома терпимости. Фатьма, надев марлевое платьице на голое тело, осталась на ногах перед Монтальбано.

– Так что же, где эти документы?

Женщина покачала головой в знак отрицания. И стала беззвучно плакать.

– Не пугайся, – сказал комиссар.

– Я не пугаться. Я очень не везет.

– Почему это?

– Потому, если ты приходить мало дней позже, меня уже тут не быть.

– И куда ты собиралась?

– Один синьор из Фелы, я ему нравиться, в воскресенье сказал хотеть со мной жениться. Я ему верить.

– Это тот, который к тебе приезжает каждую субботу-воскресенье?

Фатьма вытаращила глаза:

– Ты откуда знать?

И опять принялась плакать.

– Но теперь все.

– Скажи мне одну вещь. Джедже тебя отпускает с этим синьором из Фелы?

– Синьор говорил синьор Джедже, синьор платить.

– Слушай, Фатьма, будем считать, что меня здесь не было. Хочу задать тебе только один вопрос, и если ты мне скажешь правду, я поворачиваюсь и ухожу, и ты можешь опять ложиться спать.

– Что хочешь знать?

– У тебя спрашивали на выпасе, не находила ли ты чего-нибудь?

Глаза у нее заблестели.

– О да! Приходить синьор Филиппо, он человек синьора Джедже, сказать всем, кто найти золотую цепочку, сердце с брильянтами, дать сразу ему. Если не найти, искать.

– И тебе известно, нашли ее?

– Нет. Эту ночь все опять искать.

– Спасибо, – сказал Монтальбано, идя к двери. На пороге он остановился и повернулся посмотреть на Фатьму. – Ни пуха.

И таким образом Джедже был оставлен в дураках: то, что он старательно скрывал, Монтальбано ухитрился все равно узнать. И из только что сказанного Фатьмой он сделал логические выводы.

Он явился в комиссариат ни свет ни заря, так что охранник посмотрел на него с тревогой: