Чтение онлайн

Итак, капитан Егоров ворвался в мирную обитель штабс-капитана Докутовича, который в это время, ни о чем не ведая, вкушал завтрак в кругу семьи, потряс перед ним какими-то грозными бумагами, и пораженный штабс-капитан без звука отпустил в Севастополь не только меня, но и поручика Усвятского. Роту я оставил на прапорщика Немно, рассудив, что ежели ей суждено разбежаться, то, значит, такая у нее, роты, судьба. Как говорят татары, кысмет.

Капитан Егоров продолжал меня удивлять. Нырнув в комендатуру, он вскоре появился с какой-то бумагой, по предъявлении каковой нам выделили авто вместе с шофером в черной кожанке, и мы, изрядно пыля, отбыли на юго-запад.

По дороге Лешка продолжал мучить нас рассказами о кознях и заговорах, о каких-то склоках в окружении Барона, о перспективах торговли крымской пшеницей – и о том сколько с этой торговли «наварят» господа спекулянты. Я подумал, помнится, что такими разговорами неподготовленных фронтовиков можно склонить к немедленному дезертирству. К счастью, поручик Усвятский выяснил, что капитан Егоров – заядлый преферансист, после чего наша беседа вошла во вполне нормальное русло, и под разговор о трех тузах на мизере мы спокойно въехали в Севастополь.

Я не был там еще с довоенных времен и сразу же удивился почти полному отсутствию перемен. Та же Большая Морская с ее витринами, тот же Нахимов рядом с Графской пристанью, те же корабли на рейде. Разве что публики чуток побольше, да и одета она чуток, скажем так, поэкстравагантнее. Кроме того, в городе теперь на каждом шагу можно было встретить сухопутного офицера, в то время как раньше все было наоборот – чаще попадались морские.

В остальном, Севастополь оставался прежним. Его улицы, площади и скверы излучали такое спокойствие, будто наши передовые части стояли у Москвы, а не у Перекопа.

Первый день я помню смутно. Мы очутились в какой-то веселой компании, Лешка нас с кем-то знакомил, представляя нас как главных героев – спасителей Крыма от большевиков. Признаться, публика была малоинтересная, да и пить не тянуло, и я, в основном, сидел в углу, листая оказавшийся каким-то образом у Лешки томик Теннисона на английском. Поручику Усвятскому было легче – компания преферансистов прочно оккупировала стол и заседала чуть ли не до утра. Тем временем мы с капитаном Егоровым обсудили все, что только можно, вспомнив всех приятелей и порассуждав о том, где они сейчас могут находится.

Поспав пару часов, Лешка предложил ехать к дамам. Однако, я отказался, мотивировав чрезвычайной одичалостью, способной напугать любое дамское общество. Несмотря на все заклинания, я заявил, что имею намерение просто погулять по городу и, ежели повезет, увидеться с кем-нибудь из довоенных знакомых. Тогда капитан Егоров начал охмурять поручика Усвятского, но тот решил не оставлять любимого командира. В результате Лешка уехал один, сообщив, что будет ждать нас после семи вечера. Мы не спеша добрались до Большой Морской, и пошли от Исторического бульвара вниз, к рынку.

На Большой Морской я надеялся найти двух своих давних знакомых. Увы, первого из них дома не оказалось. Ни дома, ни в городе, ни, кажется, в России. Зато по второму адресу мне повезло. Миловидная горничная открыла дверь, и вскоре мы предстали перед светлыми очами невысокого седоватого джентльмена, одетого с вызывающей для нашего времени тщательностью. Это был профессор Роман Христианович Лепер, с которым я несколько сезонов подряд копал в археологических экспедициях, и которого, как я теперь узнал, до сих пор помнят в Истанбуле.

Лепер меня не узнал. Вероятно, вид мы с поручиком имели такой вид, что нас можно было принять за авангард банды мародеров. Пришлось представиться. Профессор всмотрелся, надел пенсне, вгляделся – и схватился за мою руку двумя своими. Он тряс ее минут пять, повторяя что-то невразумительное о письме профессора Гриневича, в котором сообщалось о моей безвременной кончине где-то под Дебальцевым. Пришлось вкратце изложить ему обстоятельства моего столь же безвременного воскрешения, после чего нас с поручиком начали поить чаем на такой белоснежной скатерти, что нам стало не по себе. Отвыкли!

К счастью, поручик Усвятский с его здоровым отношением к жизни сразу же ввел нашу беседу в деловое русло. Он заявил, что нам в квартире делать нечего, зато стоит поймать извозчика и поехать к развалинам Херсонеса Таврического, дабы профессор и приват-доцент (поручик счел необходимым добавить «бывший приват») смогли бы удовлетворить его законное любопытство. Роман Христианович со вздохом сообщил, что он такой же бывший, как и все мы, после чего долго искал шляпу и сетовал на правительство господина Кривошеина, заморозившее финансирование раскопок в Херсонесе.

Ехали мы долго, дорога ныряла из балки в балку, и поручик Усвятский имел достаточно времени, дабы высказать беззащитному профессору все, что он думает об историках вообще и об археологах в частности. Я не удивился, ежели в конце этих, столь знакомых мне рассуждений, последовало бы предложение расстрелять нас с профессором прямо на месте, но поручик ограничился лишь идеей создания при Академии Наук специальной химической лаборатории для экспертизы, консервации и определения возраста археологических находок. Только это, а также широкое применение флюоринового метода, разработанного французским химиком Карнотом еще в 1892 году, могло бы, по мнению поручика Усвятского, спасти археологию от полного вырождения. Я лишь хмыкнул, но профессор Лепер принял все сие всерьез и принялся жаловаться на пропажу коллекций Института в Константинополе и отказ властей подготовить к эвакуации фонды Херсонесского Склада Древностей.

В Херсонесе почти ничего не изменилось с того времени, когда я впервые приехал сюда в 1907 году, чтобы участвовать в экспедиции Карла Казимировича Косцюшко-Валюжинича. Склад Древностей стоял все там же, правда, на дверях висел замок, а посетителей, которых весной и летом бывало здесь порядочно, теперь не оказалось вовсе.

Однако, открыли нам быстро, и профессор повел нас по Складу, объясняя, что лучшее, увы, отправлено в Императорский Эрмитаж и теперь, вероятно, пропало навсегда. Впрочем, и тут оставалось много стоящего. Но поручика Усвятского обилием древностей пронять было трудно. Не склонный впадать в восторг по поводу того, что, скажем, данный канфар был современником Цезаря, он более интересовался, отчего мы датируем именно так, каков химический состав лака и возможно ли сей лак воссоздать в лабораторных условиях.