Чтение онлайн

Земсков был ошеломлён этим сообщением.

— А может быть, снаряды рвались по вашей вине? — спросил он.

Старший лейтенант пожал плечами:

— Черт его знает! Не представляю, как это получается. Тут дело тёмное. Может, и по нашей, а может, и нет. Словом, прибудешь в полк, доложи сразу вашему Арсеньеву. Он разберётся.

— Ну, а когда вы отправили ту партию с Сивцом, таких случаев больше ведь не было?

— Мы вообще больше не стреляли. Полк ушёл в Сочи ремонтировать технику. На артскладе тебе тоже ничего не скажут. Так что лучше всего — поторопись к себе в часть.

Попрощавшись со старшим лейтенантом, Земсков отправился на контрольно-пропускной пункт. Здесь уже дожидался его Литинский. Семёну не удалось получить назначение в Морской полк.

— Еду в свою дивизию. Все равно будем рядом. Сейчас подойдёт наш «додж», довезём тебя как раз до вашей огневой.

Вскоре действительно подошёл «додж», гружённый ящиками и мешками. Земсков и Литинский устроились на самом верху. Несмотря на разговор с капитаном Сивцом, Земсков был в приподнятом, весёлом настроении. Возвращение из госпиталя в родную часть — всегда радостное событие для военного человека, а у Земскова были и особые причины для нетерпения. «Сейчас все будет так, — представлял он себе, — приеду в полк, найду разведчиков, приведу себя в порядок, доложу командиру полка о своём возвращении, а от него пойду прямо в санчасть. И ей я тоже доложу: „Гвардии капитан Земсков прибыл в ваше распоряжение“. А что скажет она? Она скажет…» — Земсков никак не мог вообразить, что скажет Людмила, но ему было ясно, что она должна сказать что-нибудь хорошее.

Утром следующего дня «додж» подъехал к огневой позиции первого дивизиона моряков. Ещё с дороги Земсков увидел боевые машины в аппарелях, засыпанных снегом. Снег не убирали специально, чтобы не нарушать маскировку. Забыв наставления полковника медслужбы Шарапова и его дочери, Земсков побежал к машинам. Из землянки вышел Шацкий с куском мыла в руке. Он был в одной тельняшке. Набрав пригоршню снега, Шацкий принялся тереть себе лицо. Под ладонями снег таял, клочья мыльной пены летели во все стороны.

«Здоровый парень!» — Земсков с удовольствием смотрел на моряка. Наконец и Шацкий заметил его. Он вытер красные руки о тельняшку и с размаху обнял Земскова:

— Жив, здоров! Вот это порядок! Давай к нам в блиндаж, товарищ капитан!

С того самого момента, как Земсков ещё в московских казармах трижды уложил Шацкого на «палубу», бывший кочегар проникся уважением к этому не очень уж крепкому на вид «пехотинцу». Теперь Шацкий принадлежал к числу самых преданных друзей Земскова.

Растирая шею и лицо полотенцем не первой свежести, Шацкий рассказывал о полковых новостях:

— Воюем мало, и немцы не больно напирают. Потери — от своих же снарядов. Слыхали? То рвётся — то нет. В нашей батарее ещё не было такого случая. Может, сегодня будет. Комбат пошёл на НП наблюдать разрывы. Через двадцать минут батарейный залп. Мы сейчас знаете как стреляем? — Шацкий рассказал об остроумном способе, предложенном Дручковым. — Вот так хитрим, мудрим, за шкертик дёргаем.

Земсков отдал должное этому «изобретению», но ему было известно теперь то, чего не знал ни один человек в полку. Залп необходимо было отменить. Земсков попытался связаться по телефону с Николаевым, но это не удалось, так как дивизионный КП перенесли на новое место и не успели ещё протянуть линию.

— Ты мне скажи, Шацкий, — спросил Земсков, — только, если знаешь наверняка: какую цель приказано накрыть? Огневые точки, скопление пехоты?

— Просто бьём по квадратам. Вчера одна батарея, сегодня другая. Ничего особенного. Простреливаем местность, чтоб фрицы не очень рыпались.

Залп, который собирался дать Шацкий, не вызывался крайней необходимостью, а последствия могли быть самые тяжкие. Земсков привык принимать быстрые решения:

— Вот что, Шацкий, — сказал он, — на мою ответственность. Не стрелять! Иду в штаб полка.

Земсков не был для Шацкого прямым начальником. Командир огневого взвода знал, что за самовольную отмену залпа могут сурово наказать не только Земскова, но и его самого, однако Шацкий понимал, что Земсков не решился бы на такой поступок, не имея очень веских оснований.

По дороге в штаб полка Земсков встретил телефонистов, которые тянули линию связи в батарею Баканова. Он кивнул им на ходу и пошёл дальше. Телефонисты заметили, что Земсков чем-то озабочен.

— Когда он приехал? — спросил один.

— Сегодня, наверно. Сам на себя не похож, — ответил другой, — что-то есть, это факт.

Как только в землянке первой батареи был поставлен зелёный ящичек полевого телефона, дежурный телефонист соединил с батареей штаб полка. У аппарата был сам Будаков. Рядом с ним сидел Арсеньев, зажав зубами погашенную папиросу. Время, назначенное для залпа, миновало.

— Говорит тридцатый. Что случилось? — спросил Будаков.

— Все в порядке, товарищ тридцать, — ответил Шацкий.

— Что случилось, спрашиваю!

Шацкому стало ясно, что Земсков ещё не добрался до штаба. Ничего не поделаешь, придётся сказать.

— Товарищ тридцать! Капитан Земсков запретил концерт.

— Вы что, спятили? При чем тут Земсков? Кто смеет отменять приказ?

Арсеньев стоял посреди комнаты в том хорошо известном его состоянии, когда ярость уже поднялась до краёв и вот-вот хлынет наружу. Будаков встал и официально доложил:

— Товарищ гвардии капитан третьего ранга, первая батарея первого дивизиона вести огонь отказывается. Ваш приказ отменил Земсков. Он только что прибыл в часть.

Кроме Арсеньева, Будакова и дежурного телефониста, в штабе находились начальник боепитания Ропак, бывший командир третьего дивизиона Пономарёв, назначенный недавно первым помощником начальника штаба полка, и прибывший на его место капитан Ермольченко. Временно он исполнял обязанности Земскова.

Все были поражены тем, что они услышали. В штабе воцарилась такая тишина, какая бывает, когда упавший поблизости снаряд почему-то не взорвался и все ждут, что вот-вот раздастся взрыв Арсеньев поднялся, бросил папиросу и тут же вынул из портсигара другую. Будаков наклонился к нему, подал зажжённую спичку и сказал тихо, но так, что слышно было всем: