Флаг-капитаны
Шрифт:
— Может быть, у тебя есть еще какая-нибудь причина? Серьезная?
Не опуская глаз, Димка помотал головой: не было у него серьезной причины.
Глядя мимо Димки, Сережа деревянным голосом сказал:
— Два часа ареста.
Димка моргнул. Один раз. Потом заморгал часто. Потом распахнул ресницы и в упор глянул на Сережу: «Ты не пошутил?»
— Вот так, — мрачно сказал Сережа, ощутив моментально раскаяние.
Димкины глаза стали слегка влажными. Сережа почти обрадовался: если Димка пустит хоть слезинку, можно будет сразу отменить наказание. Есть неписаное правило в «Эспаде»: если человек плачет, никаких взысканий ему не дают. Слезы — и так дорогая расплата за вину. Если, конечно, человек этот не очень большой, а вина не очень страшная.
Но Димка не поддался слезам. Только голос его стал сипловатым. Он посмотрел на Сережины ботинки и тихо спросил:
— А когда?
— Сейчас, — все так же хмуро сказал Сережа. Отступать было некуда.
— Я же на вахте.
— Не нужен мне такой помощник. Обойдусь.
— А… где сидеть? — спросил Димка и слегка покраснел.
Конечно, специального помещения для «арестантов» не было. Если кто-то зарабатывал столь суровое взыскание, то отбывал свои час или два где-нибудь в уголке кают-компании или отправлялся в фотолабораторию.
— Иди в лабораторию, — сказал Сережа. — Мне здесь надо пол мыть.
— Я могу сам вымыть. А потом отсижу, — почти шепотом сказал Димка.
— Ага. И опоздаешь в школу. Давай отправляйся.
Димка сделал шаг к двери и оглянулся. Он словно говорил глазами: «Может быть, ты все же пошутил? Ведь это же я, Димка. Тот, который с тобой в лагере был. Тот, который подарил тебе маленького синего краба…»
— Сними ремень, — сказал Сережа, терзаясь все пуще.
Димка медленно потянул из петель пояс. Потом свернул его в тугое кольцо, сжал это кольцо в ладонях, понурил голову и шагнул в коридор.
— Куда ты с ним? Оставь ремень на столе, — сказал Сережа.
— Зачем? — откликнулся Димка слегка вызывающе. Сережа почувствовал, что Димка пытается отстоять свое достоинство и остаток свободы. Он будто говорил: «Арестовал ты меня? Ладно. Заставил снять ремень? Пусть. Но нигде не сказано, что нельзя снятый ремень брать с собой. Вот и беру».
— Ну и шут с тобой, — буркнул Сережа.
В лаборатории Димка сел на табурет перед увеличителем, поставил пятки на сиденье, обнял колени и замер.
— Зажги свет, — сказал Сережа.
— И так хорошо, — хмуро отозвался Димка.
Лаборатория была в крошечной комнатушке с окном, закрытым фанерой. Ветхая фанера сквозь щели и дырки пропускала солнце, и полумрак был пробит узкими лучами.
Сережа постоял в дверях, потом снова на себя рассердился и ушел.
— Запирай, — сказал Димка вслед.
— Зачем? Сбежишь, что ли? — досадливо откликнулся Сережа.
Дверь осталась полуоткрытой.
Надо было делать уборку, потом браться за алгебру. На душе кошки скребли. Конечно, Димка получил свои два часа за дело. Но Сережа боялся. Просто-напросто боялся, что Димка обидится. Крепко обидится и, может быть, навсегда.
Ну, что ему до Димки! И не такие уж друзья вроде бы. Встречались-то не чаще раза в месяц, пока не пришел Димка в отряд. Да и в отряде виделись не часто. Главным образом на вахте. А вот надо же: грызет и грызет беспокойство.
«Сам притащил его в отряд. Вот и радуйся», — мстительно сказал себе Сережа.
Действительно, сам привел Димку в «Эспаду»…
А что было делать?
Только раз в жизни видел Сережа Димку грустного, с мокрыми глазами. Это случилось перед зимними каникулами. Димка сидел в опустевшей школьной раздевалке. Хотел, видно, одеться, да так и не собрался: бросил на колени пальтишко, уперся в него локтями, уткнулся в кулаки подбородком и, обиженно моргая, смотрел куда-то сквозь стену.
— Дим, — встревоженно сказал Сережа. — Ты что?
Димка сердито дернул плечом: не приставай, мол, и так тошно. Но Сережа не ушел, конечно.
— Что случилось?
— Ничего, — сердито сказал Димка.
Сережа немного обиделся.
— Слушай-ка, — сказал он в упор. — Когда мне было плохо и ты мне помогал, я не рычал на тебя, а наоборот… Что же ты? Я ведь тоже помочь хочу.
Димка глянул на него быстро и чуть виновато.
— Как ты поможешь? Никто уже ничего не сделает… Да и не надо.
— А вдруг? — упрямо сказал Сережа. — Ты расскажи.
Димка сердито поморгал, стряхивая капли с ресниц. Недоверчиво поднял глаза.
— А смеяться не будешь?
— Ты спятил!
Димка отвернулся и шепотом сказал:
— Я хотел быть барабанщиком…
Вот такая случилась история. Простая и невеселая. Всю жизнь мечтал Димка стать барабанщиком. Даже по ночам снился ему краснобокий барабан с тугой белой кожей. К такому барабану приблизишь ухо — и сразу услышишь тихий-тихий, но неумолкающий гул. То ли топот далекой конницы, то ли голос океанских штормов.
Ни дошкольников, ни октябрят не берут в барабанщики. Димка рос, надеялся и ждал своего часа. Когда Клавдия Семеновна велела всем третьеклассникам написать в стенгазету, кто кем хочет быть, Димка решился и написал, что барабанщиком. И больше никем.
Когда третьеклассников стали готовить к приему в пионеры и пришла пора делать у них свой отряд, кое-кто из ребят вспомнил про заметку и сказал, что надо бы выбрать в барабанщики Димку Соломина. Однако Клавдия Семеновна обратила внимание ребят на то, что у Соломина во второй четверти снизилась успеваемость: тройка по русскому грозит. А барабанщик всегда идет впереди отряда, с него все должны брать пример. Какой же здесь пример?