Чтение онлайн

В Риме Карл V уведомил римского папу Павла III о том, что Франциск I продолжает отвергать его предложения о мире. По мнению императора, дело шло к финальной схватке, которая положит конец турецкой экспансии в Европе. В феврале 1536 года вероломный Франциск вступил в союз с Сулейманом. В марте он вторгся в Савой и к началу апреля овладел Турином. Карл V ответил, вызвав Франциска драться один на один. Франциск, далёкий от понятия рыцарства, не принял вызов. Оставив планы по завоеванию Алжира (и неизбежно Константинополя), Карл во главе армии численностью от 50 до 60 000 человек вторгся в Прованс и подошёл к самым стенам Марселя.

Возможно, Камерарий был прав? Хотя военная кампания императора против североафриканских союзников турок была успешной, но овладев Экс-ан-Провансом Карл поставил свои войска в тупиковую ситуацию. Разделив армию на две части, командующий французов Монморанси занял хорошо укреплённые города Авиньон и Валанс. Таким образом, отказавшись уйти, он оставил захватчиков в систематически разграбленной сельской местности. Поколебавшись некоторое время, Карл V 13 сентября принял решение отступить. Возможно, у входа в Лионский залив стоял действительно мощный флот, но в конечном счёте Камерарий ошибся. Цезарь не побеждал. В декабре Карл V отплыл в Барселону.

В переписке со Штибаром Камерарий просто-напросто раздувал собственные успехи, заодно охаивая Фауста. Непомерное самомнение Камерария напоминало поведение его предшественников Тритемия и Муциана. Впрочем, его письма открывают некоторые подробности о том, что могло беспокоить интеллектуалов того периода.

Если Фауст действительно был комтуром иоаннитов, он не мог избежать конфликтов своего времени, особенно по причине турецких набегов на такие приграничные области, как Штирия. Поселения рыцарей-иоаннитов в Триполи и на Мальте (1530) были основаны Карлом V для обеспечения борьбы с корсарами, и корабли ордена участвовали в Тунисской кампании. Все эти данные свидетельствуют в пользу того, что Фауст находился в Южной Германии. Но если Фауст и участвовал в сражениях, эти дни остались в прошлом: магу было уже около 70 лет. Скорее всего, он больше не был комтуром (обычно эту должность занимали 5 или 10 лет) и либо ушёл в отставку, либо отправился за границу, чтобы попытаться заработать гаданием. Сняв мантию ордена, Фауст тем не менее оставался астрологом, однажды оказавшим услугу епископу Бамбергскому, и, несомненно, рассчитывал найти состоятельного клиента. Смена власти в Вюртемберге могла сделать этот город опасным для пребывания мага, а все крупные баварские города уже закрыли перед ним свои двери.

«Народная книга» по понятным причинам не отражает политики тех дней. Вместо этого нам показывают мага, на склоне лет наколдовавшего себе компанию прелестниц. Хотя, судя по «народной книге», Фауст должен был с самого начала вести разгульный образ жизни, с приближением срока договора он окончательно «впал в свинство и эпикурейство». Он приказал Мефистофелю доставить семь красивейших девиц, встретившихся им за время многочисленных путешествий. Согласно тексту P.F., Мефистофель в положенное время доставил «двух голландок, одну венгерку, одну англичанку, двух валлиек и одну франкийку». В «Вольфенбюттельской рукописи» вместо валлийки упоминается девушка из Швабии; кроме того, стоит сказать, что «франкийка» была привезена из Франконии, то есть из Германии, а не из Франции{388}. Должно быть, среди обширного гарема Фауст чувствовал себя не хуже Иоанна Лейденского: «Вот с этими-то прелестницами он и жил до самого своего конца»{389}. «Народная книга» о Фаусте датирует этот рассказ 20-м годом действия договора, что даёт нам 1534 год (согласно датам из голландского издания). Впрочем, к этим датам не стоит относиться слишком серьёзно.

К смертным грехам Фауста «народная книга» относила не только похоть, но и алчность. Неразвитость банковской системы того времени, доступной лишь для очень богатых или знатных особ, многие продолжали считать, что деньги следует зарывать в землю для лучшей сохранности. Подобно несчастливым искателям сокровищ из окрестностей Йены или слуге лейпцигского торговца Джона Георга Е., мечтавшего отыскать тайные богатства, многие наши современники тоже хотят сорвать куш и просаживают деньги в лотереях. Фауст из «народной книги» не избежал этой страсти. Он обратился к поиску зарытых в землю сокровищ на 21-й год договора, или, судя по датам из «народной книги», в 1536 году.

В «народной книге» Фауст возвращается в Виттенберг, чтобы тайком пробраться в развалины старой часовни, находившийся меньше чем в километре от города. Дьявол указал ему место. Едва начав копать, Фауст обнаружил «ярко сиявший» драгоценный клад, охраняемый «огромным и грозным змеем». Заколдовав змея, Фауст похитил сокровища. К своему огорчению, он обнаружил, что добыл из-под земли «только горящие уголья», да к тому же, копая, «слышал крики и видел многих мучеников ада». Не смутившись картиной грядущего проклятия, Фауст сохранил добычу и, когда вернулся в свою «нору», увидел, что горящие угли превратились в серебро и золото. Если верить «народной книге», после смерти Фауста его помощник Вагнер нашёл этот клад, стоивший около тысячи гульденов{390}.

Как видно, Фауст из «народной книги» не придавал большого значения мирским делам, а вместо этого был увлечён поиском сокровищ – и теми, кого «Вольфенбюттельская рукопись» называла его «бесовскими наложницами». В то же время реальный Фауст не мог оставаться в стороне от политических событий. Его пребывание на юго-западе Германии могло быть результатом неспокойной обстановки в Вюртемберге и ухудшения отношения к магу в Баварии, свидетельства которого мы наблюдаем сегодня в документах Ингольштадта, Нюрнберга и земли Саксония-Анхальт. К тому же этот регион мог стать опасным для мага из-за последствий выступления анабаптистов на севере. Для путешествия на значительное расстояние, Фауст мог воспользоваться водным путём от Батенбурга на реке Мёз (Маас) до Ликсхайма, заодно миновав бурлящий Вюртемберг. По Рейну он мог добраться до самого Базеля. Следуя этими маршрутами, Фауст мог быстро переместиться из Мюнстера, в окрестностях которого он находился в 1535 году, до того места, о котором упоминал Гаст, в течение всё того же 1535 года.

«Куманёк» дьявола

Небылицы о Фаусте проникли даже сквозь религиозный кокон, окружавший Лютера. Антоний Лаутербах оставил запись о разговоре, состоявшемся в 1537 году между Лютером и его сподвижниками.

Зашла речь об обманщиках и об искусстве магии, каким образом Сатана ослепляет людей. «Много говорилось о Фаусте, который называл черта своим куманьком и говаривал, что, если бы я, Мартин Лютер, протянул ему только руку, он бы меня сумел погубить. Но я не хотел его видеть и руку протянул бы ему во имя Господа, так что Бог был бы моим заступником»{391}.

В словах Лютера чувствуется вполне понятное опасение. Лютер полагал, что он может пострадать, если протянет руку Фаусту, что означало скорее не физический контакт, а некое соглашение. Признав это, Лютер немедленно переходит к утверждению, что он не боится протянуть Фаусту руку, а это означает, что он либо действительно боится Фауста, либо опасается, что его слова поймут в этом превратном смысле. Далее Лютер берёт другой курс, говоря, что протянул бы Фаусту руку во имя Господа потому, что Бог защитит его от любых поползновений со стороны Фауста вместе с силами Тьмы. Признав, что такие, как Фауст, обладают некоторой властью – в данном случае способностью «погубить», Лютер находит выход в утверждении, что заступничество Бога обладает гораздо большей силой.

Вир рассказывает историю с аналогичным подтекстом. Вир, изложивший историю Дорстена, продолжил тему и поведал о другом бородаче, который как-то повстречался с Фаустом: «Есть у меня еще один знакомый, борода у него черная, лицо темноватое, свидетельствующее о меланхолической конституции (вследствие болезни селезенки)». Увидев этого мрачного типа, Фауст тут же воскликнул: «До того ты похож на моего куманька, что я даже посмотрел тебе на ноги, не увижу ли длинных когтей». Вир не поленился объяснить читателю, что Фауст «принял его за дьявола, которого поджидал к себе и обычно называл куманьком»{392}. Этот анекдот про «куманька» больше смахивает на какую-нибудь бородатую шутку XVI века по поводу жены или тёщи – если у Фауста была жена и тёща. История явно притянута за уши и едва ли заслуживает навязываемого Виром мрачного подтекста.