Чтение онлайн

Может быть. Но, подпирая стену в коридоре, сам он заплату ощущает жгуче. Впрочем, у Стенича штаны намного хуже. Светлые не по сезону, только чудом они не лопаются на мускулистых ляжках. И обнажают носочки цвета застиранной сирени.

– Что, Стен?
– внезапно для себя он говорит.
– Зеленое из моды вышло?

И с ужасом видит, что попал в больное.

Стен разворачивается всем корпусом. Весь красный, начинает надвигаться, сжав кулаки.

Коридор замирает, предвкушая схватку - как выражается директор "звезд литературы и мастацва".

Стен замахивается, но неумело, как-то по-женски отводя руку. Александр ныряет под удар, хватает за ногу. Рывок - и Стенич рушится, как статуя. Александр с силой прижимает его к натертому паркету. Зрители, их обступившие, не видят конфузливого взгляда поверженного Стена, который шепчет, жарко выдыхая прямо ему в лицо: "Пусти же, дурачок!" Распятый и прижатый к паркету, сопротивление оказывает Стен при этом только в одном неожиданном месте - железным напором в области кармана. Гантелю, что ли, носит в подражание Адаму? Вдруг он осознает. У Стенича стоит. Александра подбрасывает, как пружиной.

В уборной Стенич задевает его, глотающего воду из-под крана:

– Что, растиньяк с окраины? Своих не познаша?

– Да иди ты...

– Куда? Задай мне направление?

Стен смеется, но, застегнувшись на шпингалет в кабинке, меняет голос на серьезный:

– Андерс, я всегда к тебе испытывал симпатию. Нет, серьезно?

– Поэтому не замечал в трамвае?

– А мы надулись? Ха-ха-ха! Слышишь, Андерс? Ты еще там?

– Чего?

– Я в это воскресенье детей буду пытать. Я не шучу. Гестаповца играю в "Юных мстителях". Оставить контрамарку?

* * *

Волнистые кудри, широко расставленные фиолетовые глаза, выпуклые скулы, четко очерченный подбородок - внешность героя из народа. За свое будущее Стенич может не волноваться. Успех обеспечен на всех подмостках страны - в диапазоне от спартаков и оводов до молодогвардейцев и парубков с баянами. Он уже подрабатывает в ТЮЗе напротив школы, куда после уроков срывается на репетиции с места в карьер:

– Адье, мальчишки!

Адам замечает вслед:

– Пегас наш далеко пойдет.

– Если ноги не обломают, - проявляется из общей массы Мазурок.
– А то эти нуриевы только об одном лишь думают...

О чем? Что за нуриевы?

Но Мазурок как в рот воды набрал. Облик при этом от сохи.

Что интригует.

Отныне краснощекий Мазурок гужуется на переменах вместе с ними, что отмечает и директор:

– Четвертый мушкетер? А книгу кто напишет?

* * *

Отчим сдвигает защелку и снимает футляр.

У пишущей машинки запах, как в романе "Прощай, оружие!" Опрятный.

Зеркальный черный лак, рычажки с чистыми буквами дугой изгибаются от фланга до фланга, клавиатура поблескивает никелированными ободками. Трофей этот в Германии брали не для работы - за ради красоты. Резиновый валик девственно матовый, на отвороте тускло золотое слово IDEAL.

Мама вдруг пугается:

– А регистрировать ее не надо? Леонид?

– Где?

– Ну, там... У них.

– Это зачем?

– При Сталине нужно было. Номер записывали и снимали шрифт.

– Не думаю. Другие времена...

Мама все равно вздыхает.

– И зачем она тебе, сынок?

– Я же говорил.
– Издавая рокот, он вворачивает чистый лист бумаги. Журналы требуют, чтоб было на машинке.

– Что за журналы?
– твердеет голос отчима.

– Московские.

– Не "Новый мир", надеюсь?

– А что?

– А то, что очернители там окопались. Помои, понимаешь, льют.

– На все святое?

– Вот именно! В армии у нас сняли его с подписки. Вместе, кстати, с твоей любимой "Юностью".

– Во всяком случае, - перебивает мама, - с голоду он теперь не пропадет. Будет брать работу на дом, если что. Он же печатает вслепую.

– Разве?

– Не глядя на пальцы. Покажи отцу.

Был в жизни Александра период изобразительного искусства, когда всюду ходил с альбомчиком, изображая батальные кошмары и гитлеровцев с засученными рукавами; отчим тогда просил пейзажи: "Видик бы нарисовал - на стену бросить!" Был период музыкальной муки, когда ему не только нанимали учителей с отвратительным запахом изо рта, но и сгоряча приобрели концертный рояль, непонятно как пролезший в квартиру и с тех пор отнимающий у них полкомнаты. "Ну-ка, сыграй нам что-нибудь для души", - говорили ему, навсегда застрявшему на этюде Черни. Столько лет с тех пор прошло, и вот опять!

– За нее столько заплачено, что не знаю, как до зарплаты дотянуть... Давай!

Левым мизинцем Александр выбивает "Я".

– Последняя буква в нашем алфавите. Помнишь, как я боролась с твоим ячеством, чувство коллективизма прививала? Давай-ка дальше.

– Давай, сынок. Продемонстрируй.

Он бьет мизинцем. Я! Я! Я!

Дзынь. Конец строки.

Остальное - молчание. За спиной. Которое сгустилось так, что может разрядиться ударом по затылку.

Но мама вздыхает.

– Наверное, правильно немцы говорили про писателей: "Гадят в собственное гнездо". Идем, отец. Сказал бы хоть спасибо.

– Спасибо.

– Не за что, - говорит отчим, а мама:

– Самоутверждайся!..

5

"Паспортный" возраст решено отметить коллективным нарушением.

Среди прочих "запрещается" на задней обложке дневников, где "извлечения" из правил поведения для школьников, утвержденных Министерством образования СССР, с годами все сильнее возмущал запрет на посещение ресторанов без сопровождения. Пора, друг мой, нам приобщиться взрослых тайн, предположительно реющих под лепными сводами родительских времен