Чтение онлайн

Истеричка откровенно им любуется:

– Спасибо, Стасик. Пять!

Комсорг ему после уроков:

– Стенич, это беспринципность! Чистой воды оппортунизм! Ты же со всеми вместе ржал?

– Отчего не сделать приятное старушке? Андерс, ты на трамвай?

Путь Александр себе выбрал иной. Момент неудобства, за которым, кроме комсорга, наблюдает еще полкласса. Но сам же Стенич его разряжает, как бы от имени Александра обращаясь к самому себе, делая ручкой, вихляясь и удаляясь, как Тони Кэртис, переодетый женщиной:

Эй, моряк, ты слишком долго плавал!

Я тебя успела позабыть.

Мне теперь морской по нраву дьявол.

Его хочу любить!

– Не без способности фигляр, - произносит Адам, натягивая черную перчатку.

Они выходят на Ленинский проспект.

Конечно, кончится все тем же трамваем на окраину, но до перекрестка, который подведет черту, еще не скоро. К тому же Александр не спешит. Помалкивает и внимает. Говорит Адам, который знает жизнь изнутри. Не просто, как сын писателя. Как сын Члена.

Ибо в большом Советском Союзе еще есть маленький Союз - Союз писателей. Бумагу можно портить хоть всю жизнь, но писателем государство тебя признает, только если ты станешь этого Союза Член. Слово, конечно, смешное, но возможности перед Членом открываются нешуточные. В смысле синекуры. Член не обязан работать с восьми до пяти, как вся страна. Ему не нужно являться в присутствие. Под предлогом отсутствия вдохновения он может сколько угодно бить баклуши. При чем не только дома, где, кстати, ему положен - и дать обязаны - отдельный кабинет в двадцать квадратных метров. Он имеет право на специальные Дома творчества, которые на карте страны не обозначены, но их не счесть. Название скромное и вроде бы обязывающее творить. Но что ты сотворил в этом Доме, об этом никто не спросит. Можно весь срок пить водку и Сталина ругать. Или Хрущева. При этом допускаются и член семейств Члена. Адам, например, из этих Домов не вылезает. Этим летом он был на Черном море - в Гаграх. Со всесоюзными знаменитостями загорал и купался. Видел даже, как звезды ебутся.

– Как?

– Как свиньи. Брюхатый Б*, к примеру, перед завтраком свою супругу ставил раком. Отъебет, по жопе хлопнет, и звезда валится набок, как корова.

– Как ты мог это видеть?
– не верит Александр, который звезд этих видел на общедоступном широком экране - в гриме, париках и блеске.

– Окна были напротив нашего. Пьянка и разврат.

– Они же в браке?

– А что такое брак? Официальное разрешение на свинство, больше ничего.

Особенного свинства со стороны своих родителей Александр не замечал, разве что перед выходом "в свет" Гусаров с одобрением шлепнет мама по заду: "Тохес у нашей мамочки!" Но ему импонирует критический подход. В Крыму он вспомнил и составил - в количестве 217 - список всех людей, кого он в жизни лично знал; так вот: никто из этих граждан, исключая разве что деда, данность мира критике не подвергал. Тем более такими словами - энергично, сильно, точно.

Не хочется расставаться. Адам выдыхает себе в ладонь и сводит брови:

– Надо зажрать кардамоном...
– Прикусывает загадочный орешек, вынутый из сигаретного целлофана.
– Перегар отшибает. А то учует, сука...

* * *

Увлеченный соседом по парте, он является на первый урок, забыв, что сегодня первым "мова". Как сын военнослужащего, он освобожден. В отличие от Адама, который готов рискнуть:

– Шары не хочешь погонять?

– Где?

– У гауляйтера.

– Которого взорвали, что ли? Вильгельма фон Кубе?

– Ну. Смотрел "Часы остановились в полночь"?

– Еще бы...

"Мову" ведет директор, но, оставляя в школе пальто, они срываются.

Самая жуткая картина детства, эти "Часы..." Из фильмов о покушениях Александр любит "Покушение" - которое на Гейдриха. Четко, чисто, по-мужски. Тогда как коварство этих лжеслужанок, которые стали Героями Советского Союза за то, что подложили гауляйтеру и генеральному комиссару "Вайсрутении" мину в постель, которую палач разделял с супругой на сносях...

– Анита, кстати, осталась невредимой. А наших героинь Вильгельм ебал...

– Ты думаешь?

– Поэт ведь был. И даже драматург.

– Фон Кубе?

Подняв воротники пиджаков, руки в брюки, они бегут вверх по заснеженной улице Энгельса.

Вслед за Адамом он сворачивает во дворик.

– Здесь...

Старинный особняк. В бывшей резиденции германского поэта-палача теперь клуб письменников.

Реальность пропадает. Его охватывает чувство, которое невозможно передать, он как в бреду на стыке двух наваждений, двух фантасмагорий, друг с другом ничего не имеющих, но каким-то непостижимым образом взаимопроникающих.

Оставляя навсегда одну в заснеженном дворе, где лукавый истопник помогал девчатам Осиповой и Мазанник пронести в полешках адский подарок из Москвы, он всходит на крыльцо и за тяжелой дверью погружается в другую...

Советская литература!

Дуб, бронза и хрусталь. Ковры, панели, люстры. Из-за гардин пыльные лучи пробиваются в салоны с кожаными креслами. "Что они здесь делают?" "Письменники? Водяру глушат и ругают власть. Которая их поит".

Буфетчик уже на посту. Справившись у Адама о здоровье "папы", смахивает рубль в карман и наливает по полстакана: "Только по-быстрому, ребятки..."

Водку Александр еще не пил.

"Давай!"

И он дает. Вместо немедленного прободения становится хорошо. Адам укладывает в рамку большие бильярдные шары. Подает кий. Подражая другу, Александр натирает мелом фетровый кончик и смеется:

– Бильярд в половине десятого... Утра!

Шар разбивает тишину. Они поглядывают на стоячие часы, потом забываются.

Как вдруг знакомый бас c порога с нарастающим гневом начинает декламировать подрывные стихи Евтушенко:

– Писатели Минска и Киева? играя весьма остро? Вооруженные киями, борются за мастерство? Вот где элита духа... Шары, понимаешь ли, гоняет! Бульбоедов, обычно добродушный, налит кровью.
– С мовы родной срываться? Ну, этот ладно, освобожден как оккупанта сын. Спешит освоить литературные пороки, не напечатав ни строки... Но ты, Эварист Галуа? Надежда многострадальной нации? Вот я скажу отцу. Марш в школу!

Кии остаются на сукне.

Они выскакивают на мороз.

– У самого, небось, башка трещит с похмелья, - говорит Адам.
– Он вообще-то неплохой мужик. Не обращай внимания.

– На что?

– Ну, это... "Сын оккупанта".

– А я и есть. Но только не родной.

– Завидую. Но еще лучше быть круглым сиротой.

После школы они уходят вместе не сговариваясь.

– Она мне твердит, что я должен быть им благодарен. "Уже за то, что на свет произвели". А у меня они спросили? Ладно бы, в Париже. Я бы еще подумал. Но в данном времени и месте я лично наотрез бы отказался. Этот мороз, эта сталинская архитектура, эти "Слава КПСС", "Вперед, к победе коммунизма", "Коммунизм - светлое будущее всего человечества"... Да на хера мне все это? Я произведен помимо моей воли. Вот, где все заложено. В первоначальном насилии над личностью.