Евстигней
Шрифт:
запел Фомин из все того же Фолета. —
Иль шутит черт со мною здесь? Беда, коль с чертом я столкнулся...Арию трусоватого Фолета Фомин исполнял негромко, но весьма искусно. Голос его был не бас, баритон. От этого низы арии порой пропадали. В остальном же, в остальном...
Крылов впал в благое исступленье. А Фомин тем временем не только исполнил арию Фолета, партию бассо буффо, но и прогнал кусками всю оперу до финала.
Капельмейстер декламировал за игривую Соретту, покрикивал гневно за строгого индейца Ацема; шумел, как натуральный дикарь, жеманился, подобно напыщенному европейцу.
Все дальнейшее — вторжение в оперную партитуру справедливых индейцев, бегство испорченных цивилизацией европейцев, ласкающие слух реплики влюбленных, — тоже весьма и весьма впечатляло.
Но особенно впечатлил финал.
В финале Фомин применил какую-то музыкальную хитрость. Крылов никак не мог понять, в чем именно сия хитрость заключалась, и прямо-таки подскакивал от нетерпения узнать: как удалось все ранее звучавшее провести в финале в каком-то стиснуто-укороченном виде. Да еще при том и ничего в музыке не попортив?
— Что за диво ты в конце сотворил, Евстигней Ипатыч?
— Сие диво именуется stretta, — довольный Фомин второй раз за вечер улыбнулся. — Stretta есть сжатое проведение всех музыкальных тем в каком-нибудь одном отрезке. Чаще всего в финале. Получилось ли? — скромно потупился он.
— Еще как получилось! — юноша Крылов даже попытался подпрыгнуть на месте. Правда, вес тела сего не позволил.
— А Фолет-то, Фолет! — не унимался Иван Андреич. — Я вот тебе сам теперича спою.
Я сам трусливый европеец! Я сам неслыханный индеец! В Америку, кири-куку! Я убегу в Аме-рику!Прошло несколько дней, «Американцы» сильно подвинулись вперед.
Все второпях спетое и все на клавикордах отстуканное — Фомин записал нотами. Крылов же везде, где того требовала музыка, вписал слова новые.
Конечно, приписал на краях партитуры и несколько дерзостей.
Дерзости Фомин старательно замарал, но Крылов все одно ими гордился.
Правда, временами юноше Крылову казалось: музыка хороша, а вот оперская книга — либретто — разламывается на куски. Свою театральную неумелость ощущал он теперь едва ль не всем телом: неповоротливой спиной, уставшей шеей, тяжелеющими к ночи веками. Неумелость старался победить острым словцом, фразой.
Но мысль-то, мысль! Она хороша и безо всякой обработки. Испорченные цивилизацией европейцы — поначалу кукольные, неживые, но мало-помалу обретавшие правильные движенья и нужные слова, — куда как уступали в деяниях своих американским дикарям. Сию мысль стоило развивать и развивать!
Незаметно для самого себя Крылов стал звать в Америку. Не всех, избранных. То скрываясь за комическими выражениями, а то и вполне открыто. Чрез океан, на подмогу индейцам!
И в первую очередь звал, конечно, сочинителя головокружительных стретт и чудесных финалов, лишь временно попавшего в обстоятельства неволи, — звал вольного капельмейстера Фомина.
При всем при том понимал он: что Америка, что Российская империя — один черт. Ни в какие отдаленные места от собственной неумелости и от своего же раболепия не сбежишь.
Юноша Крылов завидовал обучавшемуся в Болонье Фомину, грубо презирал тарантула-Княжнина, метался меж своих же строк, не зная, к чему по-настоящему приложить ум и талант.
И все ж таки «Американцы» были исполнены комизма. Сие — спасало.
Хохот стоял в дурно метенных крыловских комнатушках. Часто подымавшиеся к нему Клушин и Плавильщиков, беспрестанно хлопотавшие об открытии вольной типографии, слышали сей хохот издалека.
Впрочем, хохот хохотом, а через месяц с небольшим опера была завершена.
Несколькими днями позже, освободившись от театральных жестов, как-то вдруг и сразу повзрослевший Крылов, не имея сил сдерживаться, написал одному из закадычных друзей:
«Ты ведь слыхивал о моей неудаче, которая постигла меня с комической оперой “Бешеная семья”. Погоревав сколько надо, решился я отдать на театр другую оперу моего сочинения под названием “Американцы”, на которую уже и музыка положена господином Фоминым, одобренным в своем искусстве от Болонской Академии аттестатом, делающим честь его знаниям и вкусу».
Думая, чем бы окончательно сразить закадычного, юноша Крылов, слегка колеблясь, дописал:
«Сия опера одобрена и славнейшим Иваном Афанасьевичем Дмитревским, коего одобренье для меня не менее важно, чем академический аттестат».
Однако ни одобрение Дмитревского, ни болонский аттестат Фомина «Американцам» не помогли.
Глава тридцать четвертая
Воронье перо. (Ермалафия)
Репетиции оперы шли успешно. Был ими Фомин весьма и весьма обнадежен. Премьера «Американцев» — страша, смеша — приближалась.
Тут — непредвиденное. И виной тому непредвиденному отнюдь не сам Фомин — виной не до конца еще выпутавшийся из пеленок, не в меру смехолюбивый Крылов! Мало того что писал он предерзкие комедийки (одна комедийка «Проказники», против Княжнина писанная, чего стоит!), так стал еще Иван Андрейч в разного рода письмах упражняться!
Письма были вот какие. Перед окончательным прощанием с юношеским возрастом сей смехолюб решился издавать журнал. Название журналу было подыскано на вкус Фомина глупецкое: «Почта Духов». И состоять тот журнал был должен сплошь из писем. Ну? Как тут не возмутиться крыловскими кривляньями и тайным его пересмешничеством? Как не дать с досады кулаком по столу?
Кроме пересмешничества скрытного, Иван Андрейч стал все в той же — попервоначалу рукописной — «Почте», уже ни от кого не таясь, прошвыриваться пером по театрам.
Сыскавший возможность увидеть сию писанину еще в рукописи, управляющий императорскими театрами генерал-маиор Соймонов, и так раздосадованный крыловскими «Проказниками», — был тою «Почтою» страшно фраппирован. Про вверенное ему ведомство и вдруг — непотребные смешки, издевки!
А Крылов все поддавал жару. Писал о некоем гибнущем от казнокрадства государстве и об акциденциях (по-простому — о хабарах, взятках). Даже о сосущих человеческую кровь тарантулах. И хотя под ворсистою шкуркой тарантула угадывался вовсе не генерал-маиор Соймонов, а все тот же безвинный Княжнин, дела это поправить не могло: ведь под «неким государством» разумелась без сомнения Российская империя!