Чтение онлайн

Мишка упирался, уходить не желал. Хватал со столов бумаги. Жевал принадлежности. Словом, требовал внимания и почета...

Сия буффонада отставного поручика дорого встала Державину!

Губернатор Тутолмин, равно как и брат его двоюродный — председатель суда, — вернувшись из отпусков, увидали в произошедшем аллегорию и намек. Дескать, это умник Державин подучил мишку руку к бумагам прикладывать. Ко всему еще наплели Тутолмину, будто бы кричал охмелевший от безначалия поручик изгнанному мишке вслед:

— Гляньте сюда вы все! Михайло-то свет Иваныч все ж поменьше нашего председателя на лапу берет! Да приметьте еще: рогач сам по себе в суде у нас скачет! А ну как сей рогач волшебный бока вам всем обломает?

Скандалез набирал сил. Державин жаловался канцлеру Безбородке:

«От сих нелепых привязок у меня голова вскружилась... Только и знаю, что делаю отражения, не выходя, впротчем, из пристойности... Изведите из темницы душу мою!»

Сиятельный Безбородко мог многое. Однако изведением державинской души из темниц губернаторства заниматься не стал. Может, потому, что сам по себе скачущий в суде рогач вызвал у канцлера дурные чувства и великое ко всем олонецким делам отвращение.

Отношения с наместником Тутолминым были Державиным испорчены безнадежно. Жалобы и доносы на неуемного стихотворца потекли в Петербург неостановимой весеннею рекой.

Словом, куда ни кинь — везде клин!

Ввиду всего означенного, тайно покинув должность, Гаврила Романович в Петербурге и затаился. Ну а переждав неизбежные при таком бегстве правительственные грозы, стал искать нового губернаторства.

Поиски увенчались успехом.

Уже в марте 1786 года был Державин назначен тамбовским губернатором. Но служба службой, однако ж и «сонною грезой исчезать» Гавриле Романычу понравилось.

В начале 1787-го он ненадолго, и опять-таки тайно, прибыл в Петербург. Визитов снова-таки не делал: думал, сочинял. Изредка вел разговоры с тремя-четырьмя близкими людьми. В числе близких был и Николай Александрович Львов.

Во время краткого пребывания Гаврилы Романовича в Петербурге Фомин ему и был Николаем Александровичем представлен. И не просто представлен. Выпала Евстигнеюшке редкая удача: сказать нечто об русских операх и вообще об имеющей появиться при конце века осьмнадцатого музыке.

Разговор поначалу не складывался.

Сперва не понял собеседника Державин. Вслед за тем обиделся на непонимание Фомин. Правда, Гаврила Романыч тут же и рассмеялся, а угрюмый Фомин перестал на его высокопревосходительство дуться.

После нескольких — с участием Николая Александровича Львова — разговоров оба почувствовали взаимное расположение, сблизились сердечно.

Впрочем, о чувствах не объявляли. Державин чувств своих показывать не мог. Фомин — не смел. Да и какие чувства у губернатора к музыкантишке без протекции? И сообразно тому: какие чувства у безместного искателя славы к всесильному губернатору?

В феврале 1787-го тамбовский губернатор снова — и едва ли не все той же сонною грезой — был унесен по снегам к месту постоянного пребыванья. Ну а в марте был зван в Тамбов Евстигней Фомин.

Тамбов встретил тишиной, мертвенным, но и сладким покоем. Весенняя грязь была кое-где присыпана вновь выпавшим снежком, как сахаром. Предвечерний город, лежавший в небольшой котловине на берегу Цны, казалось, сладко спал.

Сонливостью и покоем Тамбов Фомину и понравился. После громыханья питерских улиц, после трактирного лая и едкого насмешничества театральных спектаторов — от Тамбова веяло духом приличия и отдохновений.

Вывалившись из возка, меся полугрязь-полуснег, кинулся Фомин в губернаторский дворец.

Державин принял сдержанно. Мог бы и вовсе не принять — был в тот вечер сильно не в духе, — кабы не записка от Николая Александровича Львова.

— Уж я наслышан о твоих подвигах! Как же-с. Князь Шаховской раструбил повсеместно, как ты преогромнейший «хомут» на шею свою примерил. Можешь и не отвечать ничего, потому как сам кругом виноват.

— Виноват, ваше высокопревосходительство.

— Да не зови ты меня «превосходительством»! Довольно с меня и Гаврилы Романыча. Я тебе — пугало чиновничье?.. Впротчем... Я тебе другое втолковать хочу. Про оперу. Ну? Нешто не понимаешь? Слов подходящих в твоей опере не оказалось. Сюжетцу настоящего не было! Кто только сюжетец тебе и мастерил? Неужто Николай Александрович так постарался? Уж он бы мог, кажись, и получше...

— Сам я сюжетец сей сочинил, сам на музыку и положил.

— Да уж я давно о том догадался. Нешто нельзя было кого поопытней сыскать? Какой ты у нас сочинитель музыки — мы ведаем. Сильный сочинитель, умелый! А только сочинять сюжетцы — или, как говаривал покойный Тредиаковский, «книги оперские» — тебе не след.

Принужден был, Гаврила Романыч. Но уж если правду говорить — Николай Александрович писал либретто «Ямщиков». Да только из-за множества занятий всего предусмотреть не смог и до настоящего завершения «книгу оперскую» не довел. Ну, я и поправил, где надобно. Сильно поправил, каюсь... Ведь не оперу-буфф — народну комедию с музычкой хотел представить! То-то радости русскому человеку было б...

Не умея сдержаться, Фомин во весь рот улыбнулся.

Улыбнулся и Державин. Долго сердиться на побитого жизнью сочинителя не мог. Вспомнил самого себя в молодости. Вспомнил те неурядицы, что ожидали любого, кто в России каким-либо из художеств пожелал бы заняться.

— Ну да ладно. Здесь непогоду питерскую переждешь. Я и сам, как что отвратное мне в Питере рожу покажет, так сразу — юрк, в губернаторы и спрятался! А потом — юрк назад в сочинители!

Державин расхохотался.

Крупное ханское лицо его вдруг сделалось детским, потешным. Весь губернаторский апломб мигом с него слетел. Подбежав к Фомину, хотел даже обнять, но не обнял. Засмущавшись, отошел к окну, пообдернул мундир: все ль по форме?

— Так-то, брат, Евстигней Ипатыч! Мундир не обдернешь — жить, как должно, не сможешь. А обдернул — так и твори, что душе твоей надобно. Займешься тут у меня театром. Будем и оперы ставить, и спектакли драматические. За всем за этим ты пригляд иметь и должен. И оркестр синфонический тут кое-какой составился. Хорошо б и за им тебе присмотреть. Ну иди, отдыхай. Место твое до конца месяца — на постоялом дворе. А там — квартеру подыщем. Да, постой-ка...

От дверей Фомин вернулся к губернаторскому столу.