Чтение онлайн

– Ваши пальцы пахнут воблою, – недовольно пел по вечерам Алексей, тоже претенциозный мужчина, к каким Мара Михайловна всю свою жизнь испытывала невозможную тягу. «Море Михайловна» – так называл теперь Алексей жену.

Когда Андрюшке исполнилось четыре года, Маре повстречался идеальный кандидат в третьи мужья – его звали Юрий, и от него на память вполне мог остаться третий сын. Но привычная схема дала сбой.

Прежде всего Юрий не поспешил жениться на Маре и даже от близкого общения с морской владычицей города обидно уклонился. Ответ «почему» Мара увидела однажды поутру в зеркале – вместо статной холеной брюнетки с крылатыми бровями там торчала полноватая, несвежая, лежалая тетя. Мара-шмара…

Что делать в случаях, когда от тебя внезапно, в несколько месяцев, уходят молодость и красота, Мара не знала – она так привыкла и к тому и к другому, что теперь надо было учиться ходить без них будто хромоножке без костылей.

А тут еще, как водится, общий фон сменился так резко, точно обиженный художник взял да и вынес декорации прочь, прямо во время спектакля. Или рассерженный повар – завернул тарелки в скатерть и покинул ресторан.Только-только начала Мара привыкать к новой роли на скамье запасных (кому-то надо там сидеть и лелеять коллективные грезы), в стране задули свежие ветры: из директоров ее невежливо выперли. Ветрами в спину. Потом, правда, опомнились новые хозяева «Моря» и начали звать опытного специалиста Мару Михайловну Винтер вернуться и все простить… но она не спешила входить в ту же воду – изрядно провонявшую к тому же мертвой рыбой. По-немецки четкая и по-русски подозрительная, Мара Михайловна отлично знала себе цену, и вопрос, придут ли за ней успех и денежка, вообще не стоял. Вопрос стоял другой: когда?

«Денежка»… Слово мягкое и душистое, как «шанежка». Взрослый сын Виктор ласково говорит маме: «Оставь мне денежку, ладно?» Мара Михайловна воображает денежку – металлическую, круглую, а главное, единственную – и, тяжко вздохнув, выкладывает на стол очередной букет голубых тысячных незабудок.

Денежка пришла в тот нехороший год, когда от Мары Михайловны отказался муж Алексей – сказал тепло и задушевно (не муж, а бард!), что она ему больше не нужна. Если бы следом за этими словами раздался гитарный перебор, Мара не удивилась бы – а вообще, она, конечно, от него не ожидала. Она думала, что у них с Алексеем впереди полный набор драгоценных жизненных штампов – от сладкой смороды в саду до такого же сладкого внучачьего лепетания.Но Алексей ушел, виноватясь и выгребая из углов позабытые вещи (в числе прочего мелькнули гитара с постаревшей переводной блондинкой и свитер, вязанный в «английскую резинку»), а вместо него к Маре Михайловне и двум ее сыновьям-подросткам пришла денежка.

Мара давно вычислила – просто так в жизни не дается ничего, только взамен. И еще: за этим следит специально обученный ангел – обмен совершается значительно позднее, чем требовалось.

Ангел, приставленный к гражданке Винтер Тамаре Михайловне, по специальности товароведу, русской немке, члену партии, матери двух непослушных пацанов, с трудом дождался, пока за Алексеем закроется дверь (гитара, холера такая, зацепилась грифом за вешалку, будто не хотела покидать родной чертог). И тут же выдал Маре такое богатство, что она поначалу ослепла, пытаясь различить за этим северным сиянием дальнейший жизненный путь.

Богатство посулил мужчина по имени Игорь Александрович. А все-все-все уже, Мара Михайловна, хватит играть в «просто Марию» – имена теперь надо учить в комплекте с отчествами и желательно не путать Александровичей с Анатольевичами, они почему-то на это страшно обижаются!

Игорь Саныч позвонил брошенной Маре Михайловне на следующее после бардовского отбытия утро и, захлебываясь радостным известием, пригласил на важное собеседование. Мара с трудом вспомнила этого Саныча – кажется, носил какие-то коробки в «Море», а может, работал реализатором. Разве упомнишь? В жизни со временем скапливается такое количество воспоминаний и людских физиономий, что лишнее волей-неволей надо отбрасывать, чтобы затора не случилось. Или засора. Вот и Саныча этого Мара пустила однажды в свободное плавание, а он, гляди ж ты, всплыл.Веселый такой всплыл, лысенький, но с лица свежий, и волосиков в ушах не отрастил. Это Мара первым делом отметила: не любила, когда в ушах волосики.

– Проходите, Марочка Михайловна, проходите, – суетился Саныч, провожая крепко ступающую (Родина-мать зовет!) гостью в просторный кабинет.

– Твой? – уважительно качнула головой Мара, но Саныч в ужасе замахал ладошками – кабинет принадлежал тому самому загадочному типу, который назначил Маре судьбоносную встречу. А Саныч при них был вроде Гермеса.

Загадочный тип вбежал в кабинет с таким видом, будто разорвал финишную ленточку, и Мара Михайловна узнала в нем давнишнего мужа Кирилла, с которым не общалась много лет, даже во имя сладких воспоминаний о первой любви.

– Томирида! – обрадовался Кирилл, усаживаясь в мягонькое кресло и тут же, впрочем, вскакивая, будто там был гвоздик. – Как хорошо, что ты есть в этом мире!

– Хорошо, – согласилась гражданка Винтер и откинула назад смоляную гриву.

Кирилл мечтательно отследил дорогой его сердцу жест и потом развернул к Маре серебряную рамку с фотографией: там улыбались миленькая блондинка и две девчушки с косицами. Одна – в очках. Мара Михайловна поджала губы: как все мамы мальчиков, она слегка недолюбливала девочек.

– Моя семья, – гордо сказал Кирилл, как будто Мара не поняла, что это за личности. Улыбаются. В серебряной рамке! Кирилл почувствовал, что умиления снимок у первой жены не вызвал и резко добавил холодку:

– Давай к делу, Томирида. Помнишь гастроном «Юлия»? Он уж года два как на ремонте.

Гастроном «Юлия» Мара Михайловна помнила четко и неприязненно. В грустную минуту она прикупила в коммерческом магазине кофточку: такое славное букле в зеленовато-рыженьких тонах. И прямо с нераспакованной кофточкой пришла в «Юлию» за провиантом. Там Мару ждал сбывшийся кошмар всех женщин мира: кассирши «Юлии» сидели на своих местах в униформе, и униформой было то самое букле, которое купила злосчастная Мара.

Разумеется, она не стала рассказывать эту позорную историю Кириллу: Мара Михайловна была чересчур женщинойдля такой некрасивой, пусть и забавной откровенности. Она просто сказала, что «Юлию» – помнит. А Кирилл в ответ заявил, что удачно перекупил по случаю этот гастроном со всеми его коварными кассиршами и планирует написать на обломках советского пищеторга имена новых деликатесных продуктов. То бишь открыть громадный, но гурманский магазин.

В нашем городе к тому времени был всего один магазин хорошей снеди – там продавали и маленькие пельмешки, и заморский фрукт, и Марины любимые горькие шоколадки. Но все это был не тот уровень для разбогатевшего Кирилла.

– Я вижу, – размахивал он руками, как ясновидец, – громадный зал с корзинами на колесиках (Мара затрепетала), с яркими упаковками, с вечно свежими бананами. И чтобы играла несложная классика, и нежные дамы выбирали нужный сорт…

– …картошки! – неудачно подсказала Мара, и Кирилл поморщился. Еще нарастил себе изысканности!

– Ну пусть даже картошки, – согласился бывший муж и продолжил живописание. В магазине его мечты будет целый отдел новомодных йогуртов, которые Мара тоже очень любила и покупала с рук у торгашки, возившей «Данон» из Москвы. Будет там и какой хочешь чай, и кофе в зернах, и сливки в крохотных баночках, и собственная пекарня, и гриль, и сыр любой, какой привидится: – А то, знаешь, Томирида, был я недавно в Швейцарии, зашел в обычную фромажерию, и так стало мне там плохо и обидно за нашу родину и наших людей!