Шрифт:
Пролог
ВРЕМЯ ПРОШЕДШЕЕ
На большом валуне, у самой кромки воды, неподвижно сидела маленькая девочка. Локти на коленях, подбородок в ладонях – она не отрываясь следила за утиным семейством, кругами плававшим по темной поверхности реки.
Большие, широко расставленные серовато-зеленые глаза девочки смотрели серьезно, а выражение детского личика было сосредоточенным. Но время от времени проделки утят заставляли ее улыбаться во весь рот. Стоял солнечный августовский день. Пронзительно голубое небо не было замутнено ни единой тучкой, солнце щедро лило свои золотые лучи, и казалось, все замерло этим благоуханным летним днем. Не шевельнется травинка под легким дуновением ветерка, не затрепещет листок, лишь слышно жужжание пчелы, что летает над распускающимися розами, растущими вдоль кирпичной стены, да плеск воды, играющей мелкими речными камешками.
Девочка так завороженно следила за речными обитателями, что почти не шевелилась. Но, услышав свое имя, она встрепенулась и быстро обернулась. Потом мгновенно вскочила на ноги и помахала молодой женщине, которая стояла у дверей небольшого домика у реки.
– Мэри! Мэри! Домой! – звала женщина.
В одно мгновение Мэри оказалась у железной калитки в кирпичной стене и помчалась по тропинке, перебирая крепкими маленькими ножками так быстро, как только могла.
– Мама! Мама! Ты уже вернулась! – закричала она и, чуть не споткнувшись, влетела с разбегу в распахнутые объятия.
Молодая женщина подхватила дочку, прижала к себе, поцеловала и прошептала:
– Я привезла кое-что вкусненькое к чаю. Лицо девочки просияло, мать же вдруг посерьезнела.
– Я ведь запретила тебе ходить одной к реке, Мэри, ведь это опасно.
Однако говорила она мягко, и лицо ее оставалось любящим, как всегда.
– Я только посидела на камне, мамочка, я не подходила к воде, – ответила Мэри, поднимая глаза и глядя на мать. – Юнис разрешила мне поглядеть на утят.
Женщина вздохнула. Выпрямившись, она взяла дочку за руку и повела к дому. Войдя внутрь, она обратилась к девочке-подростку, сидевшей на стуле в дальнем конце кухни и читавшей книгу.
– Юнис, я не разрешаю Мэри одной ходить к реке. Вдруг она поскользнется и упадет, что тогда? Ведь ты даже не будешь знать, что случилось. Я уже столько раз говорила тебе об этом, Юнис, ты меня слышишь?
– Да, миссис Сандерсон. Простите. Я больше не буду отпускать ее одну.
– Да уж, пожалуйста, – ровным голосом ответила Кэти Сандерсон, но глаза ее смотрели сердито. Через секунду она отвернулась от девочек, налила воды в чайник, поставила его на плиту и чиркнула спичкой.
Юнис захлопнула книгу и встала.
– Я пойду, миссис Сандерсон, раз уж вы вернулись.
Кэти кивнула.
– Спасибо, что посидела с Мэри.
– Мне завтра приходить? – осведомилась девочка, направляясь к двери. – Или вы сами справитесь?
– Завтра не надо. А вот в пятницу утром, пожалуйста, приди. Мне надо отлучиться на некоторое время.
– Ладно. В девять сойдет?
– Да, – ответила Кэти и заставила себя улыбнуться, хотя внутренне кипела от ярости.
– Пока, Мэри, – криво улыбнувшись, кивнула Юнис девочке.
– Пока, Юнис, – ответила Мэри и помахала маленькой пухлой ручонкой.
Когда они остались одни, Кэти обратилась к своей пятилетней дочери:
– Будь умницей, Мэри, пойди вымой руки, и будем пить чай.
Девочка послушно поднялась по лестнице в ванную, старательно вымыла и вытерла руки. Через несколько минут она вернулась на кухню. Здесь они проводили большую часть времени: кухня была просторная и очень уютная. Большой камин, старая деревенская печь рядом, закрытое жалюзи окошко над раковиной, деревянные балки, поддерживающие потолок, яркие домотканые коврики на кирпичном полу.
Кухня, кроме того, была очень чистенькой и аккуратной. Все на своем месте, кастрюли и сковородки начищены до блеска, на окнах – всегда свежие полотняные занавески. Кэти гордилась своим домом и уделяла ему много внимания и заботы.
Мэри подбежала к столу, стоявшему в центре кухни. Кэти расстелила белую скатерть и стала накрывать на стол. Мэри вскарабкалась на высокий деревянный стул.
Она терпеливо наблюдала, как мама быстро ставит тарелки с бутербродами и пшеничными лепешками, поворачивается к свистящему чайнику, заливает кипяток в коричневый заварной чайник – мама говорила, что в этом чайнике чай получается вкуснее.
Мэри обожала свою мать и сейчас любовалась ею. Девочку радовало, что мама вернулась. Кэти не было дома большую часть дня, и Мэри всегда очень скучала по ней. Для пятилетней Мэри Кэти была целым миром. А еще мама была самой лучшей и красивой: нежное лицо, золотисто-рыжеватые волосы, ясные синие глаза, спокойный характер. Мать и дочь были неразлучны. Кэти же до самозабвения любила свою дочь.
Кэти сновала между плитой и столом, накрывая на стол. Наконец она села напротив Мэри и сказала:
– Я купила в городе твои любимые рогалики, Мэри. Кушай, моя радость, пока они еще теплые.
Мэри просияла.
– О-о, мамочка, я их ужас как люблю!
– Не говори «ужас как люблю», – мягко поправила ее Кэти. – Лучше сказать: «очень люблю».
Девочка послушно кивнула, впилась зубами в рогалик и начала жевать – медленно, но с огромным удовольствием. Покончив с ним, она окинула голодным взглядом тарелку с бутербродами. Каких там только не было: с огурцом, с колбасой, с помидором, с яичным салатом. У Мэри аж слюнки потекли, но мама всегда учила ее вести себя за столом как следует. Согласно правилам хорошего тона, хватать еду с жадностью не разрешалось, поэтому Мэри помедлила секунду или две, отхлебывая молоко из стоявшего рядом с тарелкой стакана.
Наконец, решив, что прошло уже достаточно времени, девочка взяла бутерброд с огурцом и надкусила его, наслаждаясь влажной упругой мякотью.
Поедая маленькие бутерброды, которые Кэти приготовила к чаю, мать и дочь изредка обменивались фразами, но большая часть трапезы прошла в молчании. Они отдавали должное еде, так как обе очень проголодались.
Мэри толком не пообедала, потому что Юнис сожгла пирог, оставленный им на обед. Его следовало разогреть, но Юнис продержала его в духовке так долго, что он превратился в сплошную обгорелую корку. И им пришлось довольствоваться хлебом с вареньем и яблоками.