Шрифт:
— Послушайте! — сказала она. — Мы развелись с Лаврентием шесть лет назад. Какого чёрта…
— Я совсем по другому делу.
— По какому?
— Рукописи принёс, — и соврал, и не соврал старший оперуполномоченный. То, что лежало в его папке, действительно было сплошь написано от руки.
Соблазн расспросить Русю о Николае Пешко возник у Мыльного лишь на секунду. Слишком уж свежа была память о предыдущем их разговоре. Тогда её пришлось отпаивать корвалолом.
Руся же, уяснив, что сотрудник органов сам грешен в смысле изящной словесности и прибыл вовсе не по её душу, стала вдруг надменна и пропустила пришельца к начальству не сразу, а выспросив сперва в приоткрытую дверь, свободно ли оно.
Будь на месте Алексея Михайловича кто-нибудь помоложе и понаивней, он бы немедля заподозрил в секретаре местного отделения Союза писателей искомого серийного убийцу. Был Исай Исаич старообразен, костляв, в движениях порывист, а взгляд имел безумный. Впрочем, причиной тому, возможно, являлись очки с сильными линзами. Над голым, рельефно отблескивающим черепом вился прозрачный дымок волос.
— Пешко? — грозно переспросил секретарь. — Графома-ан…
И разразился сатанинским смехом. Глаза его при этом стали мёртвые.
Определённо, о случившемся он ничего ещё не знал. Пришлось информировать. Услышав о трагической смерти поэта, секретарь оцепенел на миг, затем сунулся в правую тумбу стола и сноровисто извлёк из ящика початую бутылку.
— Помянуть, — глухо сказал он.
— Я на службе, — напомнил опер.
— Помянуть!!! — яростно вскричал секретарь.
Помянули.
— Ну так что он? — душевно спросил опер.
— Знаешь, — сдавленно признался секретарь и замотал нагим, слегка опушённым черепом. — Бывают святые люди, но этот… Всю жизнь! Понимаешь? Всю жизнь отдать поэзии… Дара Божьего… Хочешь перекрещусь? — Снял очки, перекрестился, снова надел. — Дара Божьего — ни на грош. Но — предан! Предан был литературе до самозабвенья. Это подвиг!
— Жёлчный был человек?
— Кто?
— Пешко.
Безумные глаза маньяка, увеличенные линзами, уставились на опера.
— Да никогда! — возмущённо произнёс их обладатель. — Благоговейный был человек! Поэму Пушкина «Цыганы» от руки переписал…
— Зачем?
— А вот чтобы проникнуться. Секреты мастерства постичь. Смирение-то, смирение какое! Сам подумай: буковку за буковкой, от руки. На это, знаешь, не каждый ещё способен…
— Убийца у него на груди вырезал слово «жёлчь».
— Клевета!
— Тогда почему?
— Что почему?
— Почему вырезал?
— Н-ну… — замялся секретарь. — Давай помянем. Царство ему Небесное.
Налил по второй, посопел.
— Нет, ну были, конечно, недостатки, были… — нехотя признал он. — А у кого их нет?.. — Доверительно подался к собеседнику, жутко расширив зрачки. — Между нами говоря, — многозначительно молвил он, — тот ещё был жук. С тобой пьёт и на тебя же в управление культуры стучит. А? Вот так вот… А ты: жёлчный! Лучше б он жёлчный был! Тихушник… Ну, давай. За упокой, как говорится, души… Земля пухом…
Благоговейный человек и в то же время стукач? Интересное сочетание. Хотя почему бы и нет? Вполне возможно, что покойный Николай Пешко стучал с тем же благоговением, с каким переписывал от руки поэму Пушкина «Цыганы».
Выпили. Вернее, выпил один только старший оперуполномоченный, а секретарь поперхнулся и выпучил глаза. Видя такое дело, опер оглянулся на дверь кабинета. На пороге мялся некто замурзанный с круглой бородкой.
— Жив… — не веря произнёс секретарь.
— Кто?
— Пушков.
— Какой Пушков? Пешко!
— Ой, блин… — сказал секретарь, берясь за блистательный череп. — Ну значит, долго жить будешь, Ваня… Подожди пока там. Тут, видишь, дело у меня.
Замурзанный и едва не похороненный заживо Ваня Пушков тоскливо поглядел на бутылку и с неохотой взялся за дверную скобу.
Секретарь был растерян.
— Пешко… — в недоумении, чуть ли не в испуге повторил он. — А кто такой Пешко? Нет у нас такого…
— Может, из молодых? — с надеждой предположил не успевший удалиться Ваня. — Из литстудии?
— Ну-ка, ну-ка… Иди сюда. Помянешь заодно.
Просьбу повторять не пришлось.
— А кого поминаем-то? — осведомился всё же для приличия благоговейный человек Пушков.
— Да вот выясняет товарищ…
По коридору навстречу старшему оперуполномоченному со стороны бара шли двое. Один, пожилой, величественный, с обрюзгшим лицом, был в потёртых джинсах и свитере. Второй, толстячок калмыцкого типа, явно приезжий из глубинки, — в сером костюме с медалькой на лацкане. Оперуполномоченный посторонился, и парочка прошествовала мимо.
— Вот я… — размеренно, глуховато ронял слова пожилой, — первый поэт России… — Запнулся, словно бы усомнившись, затем взвесил что-то на внутренних весах — и лицо его вновь отвердело. — Да, — скорбно повторил он. — Первый поэт России. И я тебе говорю: то, что ты пишешь, — ге-ни-ально…
Опер проводил их исполненным уважения взглядом и двинулся к бару. По дороге завернул в туалет, где его поразила девственность кафельных стен. Ни надписи нигде, ни рисунка. Впору было вообразить себя первым посетителем, однако плитку, судя по швам, лепили на стены как минимум лет пять назад. Можно представить, до какой степени господам литераторам успело осточертеть то, чем они занимаются!