Шрифт:
И такого-то человека подстеречь в ночном парке, пробить затылок тупым предметом, да ещё и вырезать на груди слово «АФЁРА»… Как тут прикажете вести следствие? Даже если повезёт изловить настоящего убийцу — кто поверит, что он настоящий? А то не ясно, чьих рук дело!
Расследование ради расследования так же как искусство ради искусства — занятие для эстетов и никакой реальной пользы обществу не приносит. Нет, никто не спорит, задержание преступника само по себе дело хорошее, хотя бы уже тем, что снимает подозрение со всех незадержанных, к которым наверняка относитесь и вы, дорогой читатель.
Что вы сказали? Невиновны? Какое совпадение! Задержанный говорит то же самое.
Но ему не повезло. Против него больше улик, чем против вас. Какие улики? Ну, не надо, не надо валять ваньку, дорогой читатель! Во-первых, у вас нет алиби. Во-вторых, нашу физиономию запросто опознает потерпевший, потому что после всего пережитого у него жажда справедливости. А справедливость требует, чтобы хоть кто-то понёс наказание. В крайнем случае вы.
Вообще, я смотрю, с гражданственностью у вас, дорогой читатель, слабовато. Пока сажают других — охрана правопорядка, а как приходит ваш черёд — трагическая ошибка.
Идёте ли вы по городу, касаетесь ли крыла чужой (и, возможно, угнанной) машины — вы невольно становитесь возможным фигурантом того или иного уголовного дела. Собственно, каждый гражданин в узкопрофессиональном смысле прежде всего производитель следов, оттисков и отпечатков. И почему бы не настать однажды такому дню, когда беззаботно рассеянные улики сложатся вдруг в очевидное свидетельство вашей вины? Поверьте, это нисколько не менее вероятно, чем выпадение четырёх одинаковых карт в покере.
Следственные органы принято бранить, но признайтесь, положа руку на сердце: оказавшись на их месте, долго ли бы вы колебались, прежде чем задержать самого себя? Раскрываемость хреновая, начальство достаёт, а тут все доказательства — как на ладошке.
Так что, возможно, дорогой читатель, внесёте и вы со временем свой скромный вклад в дело укрепления правопорядка. Кого бы ни посадили, общество будет удовлетворено: нечего чикаться с мерзавцами! Я, допустим, верю, что вы невиновны, но прочим-то какая разница?
Редкий случай: до перехода на оперативную работу Алексей Михайлович Мыльный боролся с экономическими правонарушениями и, надо заметить, ничуть не хуже, а подчас даже и лучше других. Скажем, видит, что раскрываемость у него низковата, — вызывает повесткой некрупного, давно уже облюбованного бизнесмена.
— Садись, — говорит, — пиши.
— Чего писать? — недоумевает явившийся.
— Чистосердечное признание.
— Какое, в баню, признание?!
Мыльный поднимает задумчивые глаза, прикидывает.
— Н-ну, примерно этак… на год условно. Опять же явка с повинной зачтётся.
— А если не напишу? — ерепенится бизнесмен.
— А не напишешь, — объясняет со скукой Мыльный, — нагрянем — накопаем на три года строгого режима. Оно тебе надо?
То есть с отчётностью был ажур и претензий к Алексею Михайловичу ни у кого не возникало. Мент как мент. Если бы не гнездилась в нём одна, но пагубная страсть. Стоило Мыльному вцепиться в крупное дело, выпадал человек из социума и становился полным отморозком. Вынь ему да положь настоящего преступника! На родственника мэра ордер затребовать — это ж додуматься надо было! Как будто мало ему других подозреваемых!
Стали думать, куда бы определить невменяемого мента, чтобы в кратчайшие сроки выгнать за профнепригодность. А на оперативную работу! Сами подумайте: какой из экономиста опер? В убойный отдел его, к полковнику Непадло, к Герману Григорьевичу! Тем более, что полковник тоже каким-то боком доводился родственником мэру, словом, пощады от такого начальства ждать не следовало.
И началась чертовщина. Первого убийцу Мыльный изловил менее чем за час, причём минут сорок из указанного времени потрачено было на тщетное лазание по белёному подвалу в поисках вещественных доказательств. Ничего не нашли, перемазались с ног до головы, выползли на воздух, закурили в расстройстве. И вдруг идёт мимо мужичонка — весь точно в такой же извёстке.
— А ну-ка, мужик, — встрепенулся Мыльный, — иди сюда…
Оказалось: он! На место преступления потянуло придурка. Хоть бы почистился сначала!
Дальше — больше. То ли чёрт помогал Алексею Михайловичу, то ли зря он восемь лет просиживал штаны в ОБЭПе. Сразу надо было в опера подаваться.
В итоге Герман Григорьевич Непадло уже не знал, огорчаться ли очередному успеху ненавидимого подчинённого или же, напротив, радоваться.
Вот и славно. Вот и сработались.
Должно быть, не раз и не два помянули менты покойного Лаврентия тихим матерным словом. Судите сами: вдову не заподозришь по причине отсутствия, ограбление отпадает, среди сослуживцев ни единого Сальери — настолько все были умные, что старались держаться от правдоискателя подальше (киллеры — они ведь тоже иногда промахиваются). И что остаётся? Остаётся профессиональная деятельность. То есть хуже не придумаешь.
От большой безнадёги потревожили бывшую супругу убитого, но, как и следовало ожидать, ничего хорошего из этого тоже не вышло. При первом упоминании имени жертвы яркая блондинка ударилась в слёзы и принялась взахлёб перечислять обиды, нанесённые ей Лаврентием при жизни в законном браке, причём каждая новая подробность увеличивала скорбь. Сами по себе сведения были небезынтересны, однако никакого отношения к данному делу не имели.
— Жил по ошибке и погиб по ошибке, — всхлипывая, подвела итог несостоявшаяся вдова.
Пожалуй, эта несколько загадочная фраза была единственной похвалой покойному. И то, согласитесь, довольно сомнительной.
— Точечные застройки, — собрав своих орлят, угрюмо говорил старший оперуполномоченный Мыльный. — Саня! Все его передачи насчёт точечных застроек. Последний месяц он только о них и базарил… Костя! Депутатов-взяточников мне. Каждого, кого он хотя бы раз назвал… Стихи кто-нибудь пишет?