Шрифт:
Джеймс Планкетт
ДЖЕЙНИ-МЕРИ
В то утро подморозило; Джейни-Мери, одетая в заношенное линялое платьице, повернула на Николас-стрит и устало прислонилась к витрине. Головенка опустилась на грудь, грязные, нечесаные волосы закрыли лицо. Джейни-Мери обхватила себя тонкими ручками - так все-таки теплее. Там, за углом, остались дома Каннинга - прихваченные инеем крохотные садики, скрипучие ворота, которые обжигают холодом. Она обошла все дома, все до одного. Местным жителям ее робкий стук был хорошо знаком. Кто-то даже проворчал:
– Опять девчонка Карти пришла, можешь не открывать. На этой неделе уже два раза являлась - хорошего понемножку.
А те, кто отвечал на стук, встречали ее сурово. В полуоткрытую дверь высовывались сердитые и недовольные лица. Скажи маме, пусть отправляет тебя в школу, возмущались они, а то взяла моду - посылает ребенка попрошайничать. У них своих ртов хватает, дай бог свою ораву прокормить, вон их сколько!
Здесь же, на Николас-стрит, была школа, и дети с ранцами уже шли на занятия. Чей-то ранец раскрылся, и Джейни-Мери увидела несколько книжек, завернутый в бумагу завтрак, бутылку молока. Школа... Исчерканная непонятными знаками доска, Джейни-Мери запинается, что-то мямлит, ухмыляющиеся лица ребят...
Иногда в школу приходил отец Бенедикт. Он задавал вопросы по катехизису и угощал детей конфетами. У этого громадного человека было больше чутья, нежели интеллекта, а к детям он питал больше любви, чем к наукам. Как-то раз он обратил внимание на Джейни-Мери - она сидела за последней партой одна. И вдруг над ней нависла его массивная фигура. На парту легли конфеты в бумажках.
– Как тебя зовут, дитя мое?
– Джейни-Мери Карти, отец мой.
– Я отец Бенедикт из ордена августинцев. Где ты живешь?
Отец Бенедикт протиснулся под крышку парты и сел рядом с ней. И Джейни-Мери сразу стало спокойно и тепло. Она без запинки ответила:
– В домах Каннинга.
Он принялся ее расспрашивать, а учительница, несколько смущенная его присутствием, продолжала вести урок.
– Значит, твой папа работает на скотобойне?
– Нет, отец мой, папа умер.
Отец Бенедикт кивнул и потрепал ее по плечу.
– Мы должны с тобой подружиться, Джейни, - сказал он.
– Давай попросим твою маму, чтобы она чаще посылала тебя в школу, а?
– Давайте, отец мой.
– Тогда мы сможем видеться чаще, верно?
– Верно, отец мой.
– Ты всегда будешь ходить в школу?
– Я бы хотела, отец мой.
Они разговаривали еще какое-то время, сидя в неудобных позах за партой, так что головы их почти соприкасались. Прощаясь, он дал ей еще несколько конфет. Позже учительница в наказание забрала их у Джейни-Мери и раздала в награду хорошим ученикам.
Теперь она стояла и думала об отце Бенедикте; отвлек ее нищий старик, проходивший мимо:
– Ты плачешь, девочка? Что случилось?
Джейни-Мери подняла голову и с открытым ртом уставилась на него - она и не думала плакать. У горбуна нищего был нос картошкой, башмаки просили каши. А вокруг на улице - лес ног: рабочие не спеша направлялись на заводы и фабрики, какие-то пожилые женщины семенили из церкви после мессы.
– Ты вроде не в себе, малышка, - сказал нищий.
– Тебе что, плохо?
– Нет, мистер, - с удивлением ответила она.
– Я иду в монастырь святого Николая, может, там будут давать хлеб. Меня мама послала.
– Поздненько она тебя послала. Монахи вот-вот уйдут молиться.
И тут же, словно услышав эти слова, колокол в августинском мужском монастыре пробил три раза. Долгий раскатистый звон поплыл над пульсирующей улицей, и люди останавливались, снимали шапки и крестились.
Джейни-Мери быстро глянула вверх. Над высокими домами поблескивал купол церковной колокольни, на фоне высвеченных солнцем облаков летел по небу тонкий позолоченный крест.
Утром мать напутствовала ее:
– Ищи, моя милая, ищи, и воздается тебе за усердие твое. А уж если совсем не повезет, иди к монастырю святого Николая - там сегодня раздают благословенный хлеб.
Джейни-Мери круто повернулась и побежала по улице. Но двери монастыря уже были закрыты, и ожидающие разбились на группки. Девочка неуверенно заозиралась по сторонам.
Из разговоров она поняла: святые отцы ушли молиться. Вернутся через час.
Наконец-то можно идти домой. Она устала, и ее босые ноги еле двигались по промерзшей мостовой. Может, хлеба добыл Джонни - он ведь ходил по домам и предлагал щепу для растопки? А может, хоть немного припрятала мама? Иногда она так делала, чтобы Джейни-Мери знала: в доме пусто, надо расшибиться, а хлеб достать.
Джейни-Мери пробиралась по заваленному битым кирпичом пустырю - раньше здесь стояли дома - и следила, как подпрыгивает и удлиняется на бугристой земле ее тень. Близилась зима, и солнце светило тускло, небо было затянуто туманной дымкой, кое-где виднелись пушистые белые облака. Повсюду на пустыре валялись проржавевшие консервные банки, осколки цветного фаянса, они пригодились бы для игры, да некогда их сейчас собирать. Дети часто приходили сюда играть в "магазин"; камешками они выкладывали на земле квадраты - это и были магазины. Бывало, войдет Джейни-Мери в такой квадрат и в секунду преображается. Да и пустырь уже не пустырь, а оживленная улица, цепочка камешков - сверкающие витрины. Лицо Джейни-Мери само собой становится торжественным. Когда дети играют, у них появляется такая спокойная торжественность. Но вот она вышла из волшебного квадрата - и это снова та же продрогшая и голодная Джейни-Мери, которая вдобавок не сумела добыть хлеба. А на нее так надеется мама!
– Ничего не принесла, - сказала она, глядя на маму.
– Хлеба никто не дал, а дяденька сказал, что святые отцы выйдут только через час.
Она с надеждой оглядела комнату, но увидела на столе лишь несколько хлебных крошек. Неубранным сором они лежали на засаленной цветастой скатерти. В центре стола возвышался эмалированный кувшин, вокруг него сгрудились невымытые чашки. Только здесь, дома, Джейни-Мери вдруг поняла, сколько шагов она намерила за сегодняшнее утро. И ни за одной дверью ее не встретили приветливо. Мама сердито заговорила: