Чтение онлайн

– Скажи правду, устыди сатану, – произнес он. – Ты танцуешь тустеп с юной миссис Робак? Только не говори, что и для этого слишком устал.

Салли выполз из кабинки.

– Пожалуй, я нашел бы в себе силы, если бы она согласилась, – признался он. Салли никогда всерьез не задумывался над этим вопросом. – Но, по-моему, она любит мужа. Почему – загадка, но явно так и есть.

– С чего ты взял?

Салли не знал, почему он так думает, но именно так он и думал. Может, потому, что Карла любили все молодые женщины Бата.

– Я спрашиваю потому, – пояснил Винс, – что до меня то и дело доходят слухи, будто у нее роман с кем-то из Шуйлера.

– Сомневаюсь, – пожалуй, слишком уж поспешно ответил Салли.

– Да? – Винс ухмыльнулся.

– Да.

– А я нет, – сказал Винс. – И знаешь почему?

– Нет. Почему?

– Потому что смотреть тошно на этого болвана Зака. Вы с Рут двадцать лет наставляете ему рога, а этот слабоумный все никак не может решить, правда это или нет. Лучше подозревать, чем ходить в дураках.

– Да уж, он не слишком-то сообразителен, – не стал возражать Салли.

– Не слишком.

В темноте нашарив ключи, Салли наткнулся на венерку и сунул ее в карман куртки. Как сказал Уэрф, венерка – мелочь, но кто знает, когда она пригодится.

– Где выход, черт побери? – спросил он.

Винс щелкнул зажигалкой, чтобы показать, где выход. Его крупное добродушное лицо напомнило Салли демонического клоуна с рекламного щита за городом.

– Если я по пути ударюсь коленом, – предупредил Салли, – твой брат станет владельцем двух пиццерий.

На памяти Салли таверна “Белая лошадь” из модного кабака для золотой молодежи Олбани, летнего притона нарядных ньюйоркцев, съезжавшихся в августе на север штата, в Шуйлер-Спрингс, на скачки чистокровных лошадей, превратилась в запущенную забегаловку. Виновато в этом было новенькое шоссе – оно напрямую связало Нью-Йорк и Олбани с Шуйлер-Спрингс, Лейк-Джордж, Лейк-Плесид и Монреалем, изолировав Бат, прежде соперничавший с Шуйлер-Спрингс по части целебных вод. Извилистое старое двухполосное шоссе некогда побуждало пьяных сделать с пяток остановок и кормило в два раза больше придорожных кафе. В сороковых и пятидесятых субботними вечерами на двадцатипятимильном отрезке меж Олбани и Шуйлер-Спрингс происходило немало аварий, хотя летальные исходы и даже тяжелые травмы были все-таки редкостью. На изгибах темной, усаженной деревьями дороги трудно было развить смертельную скорость, все придорожные кафе находились неподалеку друг от друга и, стоило войти в них, оказывались очень похожими, – словом, гнать было ни к чему. Водителям, столкнувшимся лоб в лоб, случалось выйти из машин и устроить посреди шоссе пьяную драку, выясняя, кто виноват в аварии. Иногда какой-нибудь юный лихач разбивался насмерть, как старший брат Салли, Патрик, но ведь всем известно, что лихие молодые парни рано или поздно убьются. И ни дорога, ни придорожные кафе тут ни при чем.

На новом федеральном шоссе лобовых столкновений не бывало. Почти на всем его протяжении транспортные потоки, направлявшиеся с юга на север и с севера на юг, разделяла полоса шириной в пятьдесят и более ярдов. Водители попросту засыпали на этой прямой ровной дороге, съезжали с трассы, пролетали по воздуху со скоростью восемьдесят миль в час и втыкались в ближайшее дерево. Никто ни с кем не дрался, не искал виноватого. Водителей отвозили в больницу – чистая формальность – и там констатировали смерть.

Из двух десятков таверн, процветавших до строительства федеральной автомагистрали, уцелела от силы горстка, из них круглый год работали “Лошадь” да еще одно-два заведения. Большинство открывалось летом, зачастую сменив владельца; дела шли бойко разве что в августе, когда в Шуйлер-Спрингс начинал работать ипподром и южане тянулись на север – посмотреть скачки. Тогда все рестораны и бары в радиусе двадцати миль от ипподрома взвинчивали цены и срывали куш. На большее рассчитывать не приходилось, этого куша им должно было хватить на год. Владельцы заведений сводили концы с концами за счет гостей с юга штата – те привыкли, что их грабят, и восхищались скудостью воображения северян по части их представлений о грабеже.

“Лошадь” находилась в Бате и формально не относилась к придорожным кафе, а потому и работала круглый год, хотя во время сезона скачек совершенно преображалась. В июне заведение неизменно ремонтировали. Чинили столы и табуреты, лакировали барную стойку, открывали и драили просторный зал в глубине, меняли лампочки в люстрах. Прибывал новенький персонал, в основном студенты колледжей из Олбани и округи, в коротких шортиках и футболках поло, и проходил подготовку (“Здравствуйте, меня зовут Тодд, сегодня я ваш официант”), и с этого момента местные завсегдатаи потихоньку отправлялись в летнее изгнание. Новые цены на выпивку давали понять, что в июле и августе им здесь не рады. Как не рады и новые барменши, девушки с конскими хвостиками, – они в упор не замечали таких, как Салли и Уэрф. А Руба Сквирза и вовсе не пускали на порог.

С наступлением сентября, после того как заносчивые южане разъезжались по домам, увозя свое превосходство, нью-йоркский акцент и остатки денег, придорожные кафе закрывались одно за другим. По вечерам опять становилось прохладно, и в “Лошади” мало-помалу появлялись старые знакомые – обменяться впечатлениями и оценить ущерб. Малыш Данкан, хозяин “Лошади”, каждый год подумывал, не оставить ли большой зал открытым, но потом все-таки запирал. В августе дела всегда шли на славу, и даже не верилось, что после Дня труда прибыль иссякнет, точно вода в перекрытом кране. Умом Малыш Данкан это понимал, потому что так всегда и оказывалось, из года в год, без исключений. Но в августе, обозревая битком набитый обеденный зал и очередь в заведение, растянувшуюся на всю улицу, он отказывался верить в эту истину. Малыш Данкан задумывался о законах причины и следствия, допуская, что, возможно – возможно! – он путает одно с другим. Что, если толпы клиентов после Дня труда [14] испаряются из-за того, что он закрывает обеденный зал, а не наоборот – он закрывает обеденный зал, потому что толпы клиентов испаряются? Но когда студенты-бармены и официанты прощались и упархивали в Олбани на осенний семестр в Университете штата Нью-Йорк, Политехническом институте Ренсселера или Колледже имени Рассела Сейджа, прихватив и свой несуразный восторженный оптимизм, Малыш понимал, что очередная лафа позади, и заведение впадало в дремоту. Худший день года наступал для Малыша, когда завсегдатаям удавалось уговорить его перетащить бильярдный стол обратно в бар, где тот и стоял до следующего июля, пока не потребуется снова освободить место. Большой круглый стол в обеденном зале, который Малыш резервировал для компаний из восьми-десяти человек, перетаскивали под люстру и играли за ним в покер. Все это удручало. Перед зимними праздниками Малыш вешал на дальней стене бара одну-единственную гирлянду, и с каждым годом в ней горело все меньше лампочек. А после Нового года ни у кого не хватало сил ее снять.

Салли, хоть и не собирался, все-таки завернул сегодня в “Лошадь” – и вляпался. У постоянного бармена, которого Малыш подозревал в том, что тот не только подворовывает, но и слишком часто наливает клиентам за счет заведения, нынче был выходной, и Малыш, как обычно, всех достал. Он вообще не понимает, зачем работать зимой, только деньги терять. Вот откроется луна-парк, и Малыш тут же продаст свое дело и переедет жить во Флориду. Если, конечно, останутся деньги, ведь зимой он из года в год терпит убытки. Салли битых два часа выслушивал это нытье, и ему надоело. Уэрф тоже внимал стенаниям Малыша, но Уэрфа невозможно было вывести из терпения – ни сегодня, никогда. Чем больше Уэрф пил, тем сильнее напивался, а чем сильнее он напивался, тем становился благодушнее, и к этому времени уже и слова бы не сказал, даже если и захотел бы.

– Знаешь что, – заметил Салли, не скрывая досады. – Ты и слова ему не скажешь, даже если захочешь.

– Нет смысла, – ответил Уэрф.

На губах его играла послеполуночная улыбка, всегда раздражавшая Салли. По сути, это была даже не улыбка. Хорошенько набравшись, Уэрф уже не контролировал мышцы лица, и на лице его застывала гримаса. Широкая самодовольная ухмылка.

– Когда ты в последний раз выиграл дело? – спросил Салли.

Вопрос Уэрфа удивил, но, похоже, не рассердил.

– А это здесь при чем?