Друг
Шрифт:
«Он все больше похож на мать, Роджер, он должен уйти».
Я схватил дипломат и ждать, пока меня попросят, не стал.
Останавливаюсь перед калиткой и глушу двигатель. В спальне светится окно – как будто горит свеча. Наверное, у нее опять бессонница.
Стягиваю перчатки и черный шарф – вот что уж чего уж ей точно не надо видеть.
– Давай отнесу тебя в дом.
Выхожу из машины, открываю заднюю дверцу. Ко мне поворачивается худенькое личико. Протягиваю руку.
Смотрит на кончики пальцев. Подвигается ближе.
– Вот так… – Осторожно вытаскиваю ее из машины – вместе с одеялом, на улице еще дождит. Она дрожит и вжимает голову в плечи, и я стараюсь быстрее добраться до крыльца.
Стучу в дверь. Три стука, пауза, два стука – наш старый-старый условный код.
С той стороны слышатся шаги.
– Роджер? – спрашивают за дверью. Мне вдруг думается, что голос у Шейлы сильно постарел.
– Генри. Я… я не один.
Дверь открывается – сначала на цепочку, и я вижу лицо Шейлы в свете керосиновой лампы – потом полностью.
– Генри?.. Что… кто это?
– Если б я знал. – Плечом открываю дверь шире и прохожу мимо Шейлы внутрь. – Ей нужна твоя помощь, у нее ожоги и… – Сглатываю ком в горле. – Ее насиловали.
Девчушка всхлипывает, и я крепче прижимаю ее к себе. Глаза Шейлы за очками становятся круглее – я вижу это даже в свете керосинки.
Она моргает и поджимает губы.
– Отнеси ее в ванную, – голос у нее жесткий и глухой. – Я сейчас.
Ванная в самом конце коридора – коморка под лестницей на чердак. В темноте идти трудно, я уже забыл, как ходить по этому дому в темноте. Что-то гремит под ногами, хватаюсь за стену и опять чувствую боль в ладони. Надо будет потом посмотреть, что там. Перехватываю девчушку получше и достаю из кармана фонарик.
Хорошая идея, потому что в самой коморке еще темнее. Изменилось тут мало что. Появился только бочок и котел для нагревания воды. Остальное – все как я запомнил. Ванна, низкий табурет и тазы для белья. Сажаю девчушку на табурет, сам сажусь на краешек ванны рядом. Молчит. Оглядывается.
– Н-н… н-н…
Она смотрит на что-то выше моей головы. На бельевые веревки.
Свечу фонариком на ее шею и кроме желто-синих ссадин замечаю темный похожий на ожерелье след.
– Это просто для белья. – Встаю на колени напротив нее, чтобы она видела только мое лицо. Тихонько глажу маленькую руку.
За приоткрытой дверью становится светло, и мы оба поворачиваем головы на свет. Шейла несет целых три керосинки и большую аптечку.
– Что-то стряслось?
Тонкие пальцы под моей рукой дрожат.
– Можешь убрать веревки?
Она даже не спрашивает зачем. Ставит свою ношу прямо на пол, достает из кармана кофты маленький ножик и обрезает веревки. Сначала с одной стороны, потом с другой. А потом выкидывает их за дверь.
– Принеси воды для ванной, будь добр. Ведра в коридоре.
Видимо, это на них я налетел в темноте.
– К ручью?
Она… улыбается. Блекло, но все же мне улыбается, и я вдруг замечаю эти незнакомые новые морщины на ее лице.
– Роджер недавно колодец выкопал. Никаких километровых походов. И… отгони машину подальше.
***
Да уж, почти как в старые добрые – только действительно, никаких километровых походов. И тогда я не был в ответе за чью-то жизнь.
Ручки ведер впиваются в уколотые ладони. Сцепляю зубы и заставляю себя думать о другом. Чем быстрее обеспечу девочке ванну, тем быстрее Шейла сможет ей помочь, и я уеду.
После третьего захода боли уже не чувствуется, а путь по темному коридору до ванной начинает вспоминаться. Слышу, как Шейла о чем-то разговаривает с девчушкой. Но когда захожу вылить ведра, девочка отвлекается и смотрит на меня. Наши взгляды ненадолго встречаются, а потом я снова ухожу.
Кажется, это уже девятый раз… Готов свалится прямо у колодца. Давненько не занимался я тяжелой работой. Выливаю воду в бочок и приваливаюсь к стене. Шейла поит девчушку чем-то. Чаем, кажется. Чашку они держат вместе – девочка обнимает ее обеими ладонями, а Шейла поддерживает за дно.
– Во-от так… Потихоньку… Это горный. Очень вкусный. – Таким же голосом она успокаивала меня, когда я падал с велика или напарывался на гвоздь; разве что теперь он стал чуть глуше и ниже. – Держи. – Она протягивает ей печенье из бумажного пакета. – Овсяное.
Пальцы крепко сжимают выпеченный кругляшок. Девчушка глядит на меня, потом на Шейлу, и робко подносит его к губам.
– А ты? – Шейла протягивает пакет мне, но я мотаю головой. – Вчера пекла, думала, как раз приедет Роджер. Получила письмо, что он скоро будет.
– Куда он уехал?
– В Монпелье, за всякими штуками для поселения. – Она пожимает плечами. – Вы с отцом такие… Не умеете сидеть на месте.
Наши взгляды встречаются, и улыбка у нее на губах гаснет.
– Прости, я… не это имела в виду. Запей, моя хорошая. – Она протягивает девчушке чашку и помогает дрожащим рукам ее удержать. – Знаешь, я… мы искали тебя. А потом Болезнь… И я думала…
Тишина вдруг повисает такая, что давит на уши.
– Пойду… отгоню машину.
– Генри…
В горле застревает комок, но я все же оборачиваюсь.
– На… на тебя воды тоже хватит. Возьми роджерову мочалку, станок, если хочешь. А полотенце я принесу.
– Я… Спасибо.
Глубоко вдохнуть получается только когда я выхожу во двор. Дождь наконец-то кончился. Остался только сырой воздух. Сажусь за руль, а глаза слипаются. И ведь правда, я первый раз за всю эту долгую ночь просто сижу и никуда не рвусь. Но спать еще рано.
Беру кольцо с ключами двумя пальцами и позволяю себе закрыть глаза. Папа показывал эту фишку, еще когда учил меня водить… Ты обманываешь свой мозг и как бы разрешаешь себе уснуть – а потом ключи падают, и ты просыпаешься. Водительский сон, своего рода.