Довод Королей
Шрифт:
– С тварью из Серого моря?
– И да, и нет... Геро, что бы ты сказала о Тарре, которую ты знаешь?
– Не понимаю...
– Я сам до конца не понимаю. Давай думать вместе. Что ты можешь сказать про Тарру?
– В последний раз я пробыла там недолго.
– Но увидела, что нужно. До твоего появления... Не смотри на меня так. Да, я думал о Циа, но, даже приди я в себя, не узнав, что случилось во внешнем мире, я не смог бы понять главного. Вспомни, что изменилось за время твоего отсутствия?
– Арция распалась, Таяну предали анафеме, атэвы как жили, так и живут. Ордена усилились, особенно циалианки и антонианцы, у них появилась своя магия, похожая на ройгианскую, но про самих ройгианцев не слыхать, про эльфов тоже. Что еще? – Геро задумчиво тронула косу. – Переврали все, что было, хотя это не новость, с тобой было точно то же, что со мной, Рене и Романом. Когда я уходила, Арция была на грани гражданской войны из-за того, что Лумэны не просто незаконно захватили трон, но оказались мерзавцами, причем мелкими...
– Вот ты и сказала главное.
– Главное?
– Да. Про мелких мерзавцев и вранье. Это самые страшные враги, которые только могут быть. Ройгу или Михай, они что... Против них найдутся и мечи, и те, кто эти мечи поднимут. Вы выиграли Войну Оленя, а через шестьсот лет выяснилось, что вы ее проиграли.
– Да, из-за этого, из Серого моря...
– Из-за него, но не только. Геро, если эту тварь сейчас уничтожить или изгнать, ничего не изменится. Может быть, все эти шестьсот лет, которые тебя не было, она была мертва. Залиэль – сильная волшебница, она могла своего добиться.
– Как? Что ты сказал! Не может быть!
– Может. Если убить поджигателя, подожженный им дом не потухнет. Тарра тлеет, и уже неважно, кто и зачем ее поджег.
– Неважно? Эрасти, я уже совсем ничего не понимаю.
– Это так просто, что даже страшно...
2888 год от В.И.
29-й день месяца Волка.
Арция. Мунт
– Ты мне не веришь? – король с мукой посмотрел на брата. – Этот дурак напился. Напился и утонул в бочке, которую ему притащили ослы-тюремщики. Я виноват только в одном. В том, что разрешил исполнить это дурацкое последнее желание. Кто же мог подумать, что он затеет купаться в атэвском. – Филипп почти кричал. – Мне и в голову такое не пришло бы. Ты мне не веришь?
– Почему не верю? – Голос Александра звучал бесцветно. – Захлебнуться в вине – что может быть проще.
Повисла тишина, такая плотная, что ее, казалось, можно было резать ножом. Король мерил шагами свой кабинет, обтянутый золотистым – под цвет волос королевы – хаонгским шелком, герцог Эстре скорчился в кресле, наблюдая за метаниями брата. Наконец Филипп Четвертый развернулся:
– Чего ты хочешь от меня?
– Ничего не хочу, хотя, нет... Ответь, что собирался поведать Жоффруа выборным?
– Откуда мне знать?! – зарычал король. – Жоффруа был пьян, сам Проклятый не знает, что может вбить пьяница в свою дурацкую башку.
– Он не был пьян, – вздохнул Александр, – ему не давали вина, пока не назначали время и место суда и пока он не получил право на последнее желание.
– Значит, он просто захотел напиться и все затеял ради этой чертовой бочки! – Глаза короля налились кровью, а шея побагровела. – Сандер, что ты хочешь услышать? Говорю же тебе, этот ублюдок нажрался, как свинья, и утонул. Собаке собачья смерть!
– Что Лумэны считают нас собаками и ублюдками, я знаю, но что ты с ними согласен, слышу впервые.
– Ты что, поклялся вколотить меня в гроб?! Это ты будешь братоубийцей, если не прекратишь этот дурацкий разговор. Ты, а не я!
– Говори тише, Филипп, – поморщился герцог, – тебя слышат стражники, а может, и не только стражники.
– И давно ты стал бояться чужих ушей?
– Я? Я их и сейчас не боюсь, а вот ты произнес слово, которое может к тебе прилепиться не хуже... репья к собачьему хвосту.
– Проклятый! Ты меня доведешь! Замолчи, во имя святого Эрасти! – Король бросился к столу и, схватив обеими руками тяжеленную вазу, опрокинул ее себе на голову. Пурпурные астры пятнами стареющей крови упали на мокрый ковер. Отряхнувшись, как огромный горный волкодав, король повернулся к брату.
– Ну, что молчишь?! Чего тебе от меня надо?
– Ничего, теперь уже ничего...
– Сандер, – в голосе короля послышались умоляющие нотки, – Сандер, не оставляй меня, я не могу потерять еще и тебя.
– Ты так и не скажешь, что узнал Жоффруа? Чего ты боялся?
– Я?! А чего мне бояться?! Не знаю я, что засело в его дурной башке, говорю же, не знаю! Ты меня слышишь?!
– Слышу, брат, – вздохнул Александр.
– И это все, что ты можешь мне сказать? – глаза короля стали несчастными. – Впрочем, молчи, если хочешь. Только не уезжай, ты ведь не уедешь?! Правда? Не оставишь меня... Куда ты?
– Я устал, монсигнор, сегодня был трудный день.
– Сандер... Я правда не могу тебе сказать... Если бы ты спросил вчера, а сейчас... Все равно уже поздно, ничего не изменишь. Ты нужен мне, Сандер! Я совсем один. Вилльо – волчья стая...
– Ты сам запустил ее в овчарню, – серые глаза Александра блеснули сталью, – сам и выгони.
– Не могу я! – простонал Филипп. – Тебе хорошо, верно Элла говорит, ты железный. У тебя нет сердца, ты всегда все сделаешь правильно, но ты никогда не поймешь, что с нами делают женщины!
– Ты прав, – губы герцога скривило нечто, изображающее улыбку, – но о женщинах сегодня вряд ли стоит говорить. Прощай!
– Но ты меня не бросишь?
– Не брошу, монсигнор, – подтвердил младший из Тагэре, – верность меня обязывает. Я всегда буду там, где это нужнее Арции и ее королю.