Чтение онлайн

— Уверен, он отыщется. — Художник потер загривок. — Сколько еще вы здесь пробудете?

— Послезавтра улетаем домой, — вставил я.

— Поскольку мы явно не увидим рисунков, — язвительно сказала Лора, — не соблаговолите ли рассказать, что в них такого особенного?

Бейли замешкался и посмотрел на меня. Мы не сговаривались что-либо утаивать от Лоры. Просто мне казалось, что лучше ее не дергать, пока вместе не посмотрим альбом, и уж тогда решить, как быть дальше.

Я кивнул: рассказывайте.

— На рисунках дом, — запинаясь, начал художник. — Исполнение пером и тушью… в основном интерьеры… с точной, можно сказать, дотошной прорисовкой деталей… Угадывается пара человеческих фигур, но это скорее намек, набросок…

— Что за дом? — перебила Лора. — Особняк, где жила Софи?

Бейли покачал головой:

— Нет, белый дом в колониальном стиле, с дощатой обшивкой и верандой — таких полно в любом американском пригороде. Обстановка обычная, только миниатюрная… Рисунок пропитан ощущением безысходности… нависшей угрозы… Сюрреалистическая напряженная атмосфера… Сквозь крохотные двери и окна виден кусочек нашего реального мира… Взгляд будто изнутри кукольного домика.

Бейли помолчал, дав нам время осмыслить услышанное.

Я взглянул на Лору. Лицо ее оставалось бесстрастным.

— Скажем, в рисунке кухни дверь черного хода приоткрыта… На пороге тень… она застит окна и будто накрыла весь дом… мы видим лишь нечто похожее на край штанины и исполинскую кроссовку.

Закусив губу, Лора уставилась на свои руки. Я видел, что она изо всех сил старается сохранить самообладание.

— Вы полагаете, все это выдает ее… душевное состояние?

— Рисунки говорят сами за себя, — ответил Бейли. — Я понятия не имею, что они означают, но некоторые и впрямь кажутся странно провидческими.

— Если так… — Бедная моя жена смолкла. К глазам ее подступили слезы. Она вновь заговорила, но голос ее дрожал: — Почему она не позвонила? Почему ни с кем не поделилась?

— Присядь, Лора, — тихо сказал я.

В день гибели Софи мы распрощались с будущим. В мгновенье ока все ее (и многие наши) «завтра» были стерты, и мы поняли, что привычная жизнь закончилась.

Нам с Лорой стало трудно разговаривать. Нужных слов не было, но даже если они существуют, произносить их не хотелось. Друг в друге мы искали утешение и поддержку, какую дают близкие люди, но все равно каждый из нас был заперт в своей комнате горя и отчаяния. Для всякого родителя потеря ребенка — кошмарный сон. Но самый-то ужас начинается после пробуждения от кошмара.

Боль утраты всегда с тобой и только поджидает рассвета, чтобы вновь затопить очнувшееся сознание. Я возненавидел краткое забытье перед наступлением муки. Душевная боль затихает, но никогда не уходит совсем.

Повода жить нет, ты просто живешь.

В первые дни нас, точно ошалевших беженцев, отдавшихся на милость чужаков, мотала чиновничья круговерть. Конечно, отношение иное, если у пострадавшего иностранца есть деньги. Флорентийские власти были исключительно любезны, особенно квестура — итальянская государственная полиция. Боюсь показаться неблагодарным, но я слишком им доверился.

Андреа Морелли, возглавлявший расследование, мне понравился. Спокойный, добродушный и обаятельный, он не производил впечатления человека большого ума, но весь его ладный облик вселял уверенность. Обещание инспектора призвать к ответу того, «кто сотворил этот ужас», на время пригасило мою жажду мести.

Я убедил себя, что мы в надежных руках. Благожелательность, чуткость и житейская умудренность Морелли не давали повода считать его некомпетентным или нерешительным, но сейчас я уверен: он сразу понял, что вляпался в «глухарь».

Неожиданно холодной апрельской ночью (если быть точным, двадцать седьмого числа) температура упала ниже нуля — нашу дочь ударили по голове, а потом задушили. Во Флоренции Софи провела полгода, накануне мы получили ее электронное письмо с восторгами от второго семестра в студии. Через пару недель ей бы исполнилось двадцать.

В «Доме Нардини» мы сняли ей комнату с видом на французские сады. Боско — уголок сада, намеренно оставленный диким; там есть заброшенный грот, где и нашли ее тело собаки, которых вывели на утреннюю прогулку. Остается загадкой, почему Софи, не любившая холод, поздней ночью отправилась в сад.

Вещественных улик не было. Ничто не говорило о свидании или о том, что ее выследили и силой втащили в грот. Никаких следов и отпечатков пальцев, волокон ткани, телесных выделений, слюны, чешуек кожи или волосков, чтобы определить ДНК Экспертиза установила, что Софи не изнасиловали (слабое утешение). Ее оглушили и задушили.

Аккуратность и даже педантичность преступления, которое обычно связано с неуправляемой яростью, заставляло предположить, что Софи знала своего убийцу.

Как ни горько, утверждал Морелли, но это не случайность.

Кабинет следователя располагался на седьмом этаже полицейского управления на виа Зара. В маленькой, похожей на камеру комнате с волнистым потолком едва хватало места для стола и двух стульев. Единственный личный штрих — подборка обрамленных дипломов и семейных фотографий, вперемежку висевших под высоким окном.

— Я понимаю ваше разочарование, синьор Листер. — Морелли закрыл дверь и жестом предложил мне сесть. — Поверьте, я его разделяю.

— Иными словами, вы ничуть не продвинулись, — вяло буркнул я.

Инспектор улыбнулся.

— Все же кое-какие успехи есть. — По-английски он говорил почти без ошибок и с легким акцентом. — Зона опроса населения расширена до пяти километров. Особое внимание иммигрантам. Требуется время.

— Сколько человек работает по делу?

Откинувшись на стуле, Морелли скрестил ноги. Лысеющий тридцатичетырехлетний генуэзец, невысокий, но ладный, он светился вызывающим неприязнь здоровьем. Я представил, как вместо розыска убийцы он играет в гольф или приобретает свой подозрительно ровный загар.