Дольмен
Шрифт:
– Взгляни, будто на тебя сшито!
Мари обернулась, в ее зеленых глазах вспыхнуло недоумение, даже брови слегка сдвинулись. Неужели это она? В зеркале перед ней стояла совсем другая женщина. Белизна платья незнакомки выгодно оттеняла матовую кожу и редкий золотисто-рыжий цвет густых волос, обычно заплетенных в косу, а сейчас вольно струившихся по плечам до линии бедер. «Золото Морганы, [5]– шутил ее жених Кристиан. – Ты сведешь с ума любого моряка, зеленоглазая сирена!» Мужчины, с которыми Мари раньше встречалась, все как один называли ее красавицей. Сегодня, пожалуй, она была готова в это поверить.
Одарив незнакомку смущенной улыбкой, Мари вдруг нахмурилась, увидев сбоку в зеркале, что мать, встав на цыпочки, тянется к верхней полке шкафа за отрезком кисеи.
– Подожди, я достану сама!
Поздно. Жанна успела схватить кончик ткани, которая увлекла за собой тяжелый предмет, глухо ударившийся о паркет. Отпрянув, мать быстро перекрестилась, словно увидела нечто, принадлежавшее самому дьяволу. Впрочем, для Жанны так оно и было.
Пистолет-автомат – девятимиллиметровый «парабеллум». Устрашающего вида оружие, которому не следовало бы покидать Брест. Мари еще предстоял серьезный разговор с начальством, который, правда, пугал ее куда меньше, чем мрачный, осуждающий взгляд матери.
Мари подняла пистолет и убрала его в ящик стола, заперев на ключ.
– И не смотри на меня так! Он не заряжен. – В ее голосе зазвучали агрессивные нотки, как это бывает у всех застигнутых на месте преступления. Подойдя к матери, чье лицо едва заметно осунулось, Мари, заставив себя улыбнуться, покорно подставила голову, чтобы та приколола ей фату. – Это мой рабочий инструмент, – добавила она почти ласково.
– Лучше бы оставила его там,свой инструмент! – заметила Жанна, поднося к волосам дочери ворох кисеи.
«Там». Жанна не употребляла иного выражения, если речь заходила о региональной службе судебной полиции. На вопрос о месте работы дочери она неизменно отвечала, что та служит в министерстве внутренних дел.
Мари бросила взгляд в зеркало: фата обрамляла лицо нежным ореолом, но магия исчезла.
Мысли ее полетели далеко-далеко, приземлившись «там».
По случаю отъезда коллеги устроили Мари торжественные проводы. Застигнутая врасплох, она объявила суховатым тоном, что не собирается прощаться с ними навсегда.
– Убедится, что вышла не за того, и вернется! – услышала она в ответ.
Это Франк, догадавшись, что она испытывает, поспешил на выручку. Милый Франк, с легкостью воспринимавший жизнь, хотя в его словах и прозвучала горькая нотка отставленного воздыхателя. Все расхохотались, и она, Мари, громче остальных. Толстогубый, толстощекий, с нежной, как у девушки, кожей, тридцатилетний лейтенант Франк Карадек до сих пор оставался холостяком. Он ненавидел свою кукольную, по его убеждению, абсолютно лишенную мужественности внешность, считая ее главной виновницей всех бед. Несмотря на пять лет разницы и более высокий пост Мари, они какое-то время были близки, но потом пришли к выводу, что им лучше остаться просто друзьями.
Годичный отпуск. Подумать только – целых двенадцать месяцев она носа не покажет на работе! Ни тебе шуточек Франка, ни борьбы с ленью подчиненных, нехваткой средств, начальниками, сломанными кофеварками, вечной бюрократической волокитой. Год без допросов, осмотров мест преступлений, следствий, версий и слежки. «Сколько ни рядись в шелковую кисею, сколько ни тверди себе: «Я счастлива», – подумала Мари, – но в моем случае…»
Всего этого ей будет не хватать. Страшно не хватать.
Домашние не одобрили решения Мари стать полицейским. В семействе Кермер оно произвело эффект разорвавшейся бомбы. Жанна на свой манер, по-спартански кратко, выразила общее мнение: «С тобой не оберешься хлопот».
Мари знала, что бесполезно искать поддержки и у братьев, хотя те в ней души не чаяли. Может, именно поэтому. Лойк и Жильдас не рискнули бы перечить матери. В Ландах жены моряков с незапамятных времен пользовались в семье уважением. Когда они говорили – их слушали.
Отец Мари тогда не произнес ни слова, продолжая попыхивать трубкой. Разумеется, Милик не оправдывал дочь, хотя и привык потакать ей во всем, просто он знал: ничто и никто не заставит ее переменить свое решение. Ничто и никто.
Ничто и никто. За исключением Кристиана.
– Наконец-то!
Вырвавшись из рук матери, опрокинув по пути графин с водой, пролившейся на ее фату, Мари со всех ног бросилась на балкон, окруженная кисейным облаком, столь же белоснежным, как надутый зюйд-вестом парус приближавшейся к берегу шхуны. За штурвалом вырисовывалась высокая, мощная фигура шкипера. На таком расстоянии Мари не могла разглядеть его лица, но ей достаточно было закрыть глаза, чтобы представить широкую улыбку «морского волка», как любила говорить она в детстве, слегка вьющиеся на затылке белокурые волосы, глаза небесной синевы, загорелую кожу, вечную трехдневную щетину на подбородке и широкие плечи, которые так приятно ощущать в своих объятиях. «В этом бретонце есть что-то от корсара», – утверждал Милик.
Она открыла глаза. Сомнения, одолевавшие ее минуту назад, улетучились в один миг: двухмачтовик вошел в порт, и моряк, великолепный, сияющий, приложив руку к сердцу, издали приветствовал ее низким поклоном.
* * *
В январе прошлого года они столкнулись нос к носу в управлении порта Сен-Мало. Кристиан собирался зарегистрировать свою шхуну, а Мари просмотреть кое-какие документы по делу о наркоторговцах. Любовь вспыхнула мгновенно, хотя и не с первого взгляда, – знали друг друга они много лет.
Еще шестилетней девочкой Мари объявила во всеуслышание, что когда-нибудь выйдет за него замуж. В ту пору Кристиану сравнялось шестнадцать, и он едва не прыснул со смеху, однако не по-детски серьезное, гордое личико с большими зелеными глазами, из которых вот-вот могли брызнуть слезы, чем-то его тронуло. Кристиан хотел сказать, что для него Мари навсегда – любимая сестренка, но не такого ответа она ждала. Тогда он заговорил с ней, как говорят с женщиной, поскольку в его планы, как ближайшие, так и перспективные, не входило обзаводиться подругой, ибо с раннего детства Кристиан мечтал об одном: стать моряком.