Доченька
Шрифт:
Хлопнула дверь. Мари боялась пошевелиться. Наконец она решилась, быстро спустилась на первый этаж и прошла в кухню, благо хозяйка показала ей, где та находится, как только они вошли в дом.
В кухне было очень жарко. Огромная чугунная плита ревела, как топка паровоза. Мари осмотрелась. Два шкафа для посуды, кладовая для провизии, чуланчик с дровами… За желтой занавеской обнаружилась этажерка с рядами бутылок и жестяных банок.
Неожиданно для девочки в кухню вошел Жан Кюзенак.
— Что ж, Мари, вот ты и на рабочем месте! — натянуто улыбаясь, сказал он. — Не бойся, мы не такие уж гурманы. Но по воскресеньям тебе придется потрудиться: наш племянник, Макарий, приезжает к обеду, иногда вместе с родителями. И раз в месяц у нас бывает господин мэр.
— Я буду стараться изо всех сил, мсье!
— Не сомневаюсь. Идем, я покажу тебе столовую.
Мари почувствовала, что страх отступает. Жан Кюзенак держался любезно, но… отстраненно. Он показал, где хранятся скатерти и салфетки, потом достал из шкафа новый, снежно-белый фартук.
— Я купил его вчера, держи! А теперь возвращайся в кухню, не будем сердить мадам.
Мсье и мадам Кюзенак пообедали чуть позже обычного омлетом, поджаренным на сале. Мари, несмотря на волнение, улыбалась, слушая, как забавно стучат ее сабо по паркету и по выстеленному плиткой полу в кухне. Совсем не так, как по глинобитному полу или по земле…
Ближе к вечеру, перемыв посуду и наскоро съев ломоть хлеба и кусочек сыра, девочка поднялась на чердак с метлой, ведром воды и тряпкой. Свою комнату она мыла, напевая песенку, которой ее научил Пьер.
Когда каморка засияла чистотой, Мари вышла в сад, радуясь мысли, что теперь ей не надо прятаться. Торопливо сорвав три веточки остролиста, украшенные красными ягодами, она вернулась в комнату и поставила их в баночку с водой.
Девочка перевела взгляд на кровать… На матрасе лежала пара простыней, два толстых покрывала и прекрасное пуховое одеяло в синем атласном чехле. Удивленная и обрадованная, девочка решила, что обязана этим великолепием доброте мадам Кюзенак, и поспешно упрекнула себя в том, что так ошибалась в ней.
«Она неуживчивая и подозрительная, но в глубине души добрая…»
Вечером, когда за окнами повисли синие сумерки, Мари, сидя у плиты и помешивая суп, вдруг почувствовала себя очень счастливой. Она была рада, что волей судьбы все-таки оказалась в особняке Кюзенаков. Живя на ферме, девочка долго мечтала об этом доме, и теперь ей казалось, что она грезит наяву. Много месяцев вечерами она, словно зачарованная, поджидала, когда же на холме загорятся окна, вот эти самые, в которые она сейчас смотрит…
Теперь же она оказалась по другую сторону картинки, которую так часто представляла в своих мечтах.
Единственное, что огорчило девочку в этот первый день, проведенный в «Бори», так это тишина. Мсье и мадам Кюзенак она снова увидела только когда подала на стол ужин.
Мари ничего не знала о том, как они живут и чем занимают свое время.
После полуденной трапезы в дверь кухни, выходившую на задний двор, постучал седовласый мужчина.
— Я — Алсид Жанбар, много лет служу у мсье Кюзенака. Хожу за лошадьми, убираю навоз, работаю в огороде и в парке, а зимой слежу еще и за печками.
Войдя, он снял сабо у порога. В своих шерстяных носках он скользил по полу, как конькобежец.
— Старушка Фаншон всегда наливала мне рюмочку, когда на улице мороз…
Мари кивнула. Алсид взял стул и поставил его поближе к печке:
— Бутылка в шкафчике справа. И мой стаканчик там же. А вас как звать?
— Мари!
— Надеюсь, мы поладим. Нас, слуг, в доме всего двое и есть. Вы посимпатичнее будете, чем бедная старая Фаншон… Хлебнула она, бедолага, горюшка с хозяйкой-то нашей! Лучше с ней не спорить.
С Алсидом Мари снова встретилась в семь вечера. Он вошел в кухню, а следом за ним — Пьер.
— Мать передала хозяйке простоквашу! — заявил мальчик, весьма гордый собой. И подмигнул Мари.
Та, чуть не прыгая от радости, ответила с улыбкой:
— Погрейся в доме, Пьер…
Алсид, в руках у которого была большая корзина с поленьями, пошел дальше, в столовую. Мари с Пьером остались в кухне вдвоем. Не зная, что сказать друг другу, они так радовались встрече, как если бы расстались много дней назад.
Когда мадам и мсье Кюзенак сели за стол в столовой, в отделанном черным мрамором низком камине уже жарко пылал огонь.
Люстра с плафонами из розового опалового стекла наполняла комнату мягким светом.
Мари подавала на стол, но движения ее не всегда были ловкими и уверенными. Жан Кюзенак подбадривал ее взглядом и даже похвалил суп. И все-таки девочка вздохнула свободно, только оказавшись в удушающе-жаркой кухне с ее черно-белым плиточным полом и стенами, обшитыми крашенными в желтый цвет деревянными панелями. Девочка пожалела, что ей нельзя бросить свой матрас в угол и лечь спать здесь, у огня, где ей точно будет тепло. Но ей вскоре пришлось покинуть казавшуюся такой привычной кухню и подняться по лестнице на чердак. Рассудив, что дом богатый и хозяева вряд ли станут возражать, Мари взяла с собой наверх не одну свечу, а две.
Открыв дверь своей каморки, девочка поежилась от холода. Она чиркнула спичкой и зажгла фитильки обеих свечей, которые предусмотрительно поставила в жестяные банки. Украшенная букетом остролиста и синим одеялом, комната показалась ей почти уютной.
Мари быстро легла в свою с виду уютную постель. Ноги ее наткнулись на что-то горячее. Девочка вскрикнула от удивления, потом рассмотрела неожиданную находку. Это была грелка — керамический сосуд из тех, которые обычно наполняют кипятком и кладут в постель больному, чтобы он скорее согрелся.
Обрадованная Мари прижала грелку к себе и задула свечи. Кто принес ее к ней в комнату? Амели Кюзенак или ее муж? Она решила, что лучше об этом не думать.
Много-много дней назад, покидая приют вместе с мадам Кюзенак, девочка пообещала себе, что не станет задаваться вопросами о превратностях своей судьбы. И, несмотря на это, сколько раз, прежде чем заснуть, она искала ответ на вопрос, почему мадам и мсье не вместе, а по отдельности приезжали в приют, чтобы на нее посмотреть? Почему они не поехали искать себе прислугу в Лимож? Что заставило их отправиться в такую даль, в Брив?