Чтение онлайн

Но Нанетт так гордилась своим сюрпризом, что Мари не захотела ее разочаровывать. Такую ложь сестра Юлианна называла «ложь во благо»…

Утром третьего января 1907 года, в трескучий мороз, Жан Кюзенак постучал в дверь фермерского дома. Нанетт открыла с тряпкой в руках.

— Здравствуй, Нанетт!

«Похоже, у хозяина хорошее настроение», — подумал Жак. Хозяин дома только что вернулся из хлева и присел к огню, чтобы согреть руки.

Взволнованная Нанетт отошла вглубь комнаты. Мсье Кюзенак бывал у них очень редко. Обычно Жак сам ходил в Большой дом, чтобы поговорить о делах. Фермер, решив, что хозяина привело какое-то дело, сказал на не совсем правильном французском:

— Корова больна, Русетта. Собирался послать Пьера сказать вам.

— Я пришел не из-за скотины, мой славный Жак. Я принес вам новогодние подарки!

Нанетт нахмурилась. Мсье Кюзенак, без сомнения, прекрасный человек и хороший хозяин, но о старинном обычае одаривать своих слуг в первый день нового года несколькими серебряными монетами он забыл много лет назад. И только Пьер получал от него в этот день леденцы из ячменного сахара.

Удивленная и смущенная женщина поспешно пригласила гостя к столу:

— Выпейте чашечку горячего кофе, муссюр!

Жан Кюзенак улыбнулся: Нанетт никогда не переходила на патуа в его присутствии. Этим утром она изменила своему правилу, без сомнения, потому что разволновалась, увидев его на пороге.

— Чашечку кофе? С удовольствием!

Жан Кюзенак оглядел комнату, словно искал кого-то. Убедившись, что в комнате их только трое, он вздохнул и раскурил сигару.

— Мари и Пьера нет дома? — спросил он после паузы.

Нанетт поставила на стол кофе.

— Они в овчарне, — сказала она, пожав плечами, — кормят овец. Мари их просто обожает! И очень хорошо за ними ухаживает.

Жак тоже присел к столу и налил себе кофе. Опустив нос к чашке, он ждал, куда повернет беседа. Было в поведении Жана Кюзенака что-то необычное. Нанетт тоже это заметила и не осмеливалась больше сказать ни слова.

В дом вбежали Мари и Пьер. Мари крикнула весело:

— Нан, я покормила еще и кур! Тебе не придется выходить на улицу! Тем более там так скользко…

Девочка замолчала, узнав гостя. Пьер поприветствовал хозяина, приподняв свой картуз, прошел в комнату и сел на лавку. Мари же осталась стоять между дверью и столом. Щечки девочки порозовели на морозе. Волосы волнами спускались на плечи, закутанные в старенькую шерстяную шаль.

Мсье Кюзенак с улыбкой смотрел на нее:

— Здравствуй, Мари! Желаю тебе счастливого Нового года!

— Спасибо, мсье! — шепотом ответила девочка.

Все присутствующие в комнате чувствовали себя неловко. Радость, испытанная при появлении гостя, испарилась, оставив на душе щемящую тоску. Наконец Жан Кюзенак бросил окурок в очаг, вынул из внутреннего кармана кошелек и стал столбиками выкладывать на стол монеты.

— Это вам, Жак! На табак и новую рубашку.

Жак пробормотал полное смущения «спасибо», и в комнате снова стало тихо. Хозяин продолжал:

— А это для тебя, Нанетт! И для вашего сына Пьера. Парень сильно вырос, и на эти деньги ты сможешь сшить ему новые штаны.

— Спасибо, наш добрый господин! Скажи «спасибо», Пьер!

Пьер издал несколько глухих звуков. Впрочем, можно было различить что-то похожее на «сибо!».

Мари бесшумно подошла к очагу. Она не сводила глаз с лица Жана Кюзенака. Было непривычно видеть его в фермерском доме, так близко и в таком хорошем настроении! Девочка решила, что денежные подарки к Новому году — обычное дело, и порадовалась за Нанетт.

— А этот луидор — для Мари! Разве не учит нас Евангелие, что следует хорошо платить за работу не только тому, кто трудится давно, но и тому, кто подрядился на работу недавно? И еще сказал Иисус: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие» [18] . Все мы знаем, откуда к нам приехала Мари, знаем, что девочке не посчастливилось расти в родной семье.

Жан Кюзенак замолчал и нервно кашлянул. Стараясь не встретиться взглядом с Нанетт, он добавил:

— Я принес вам подарки, но у меня есть и другой повод посетить вас. Старушка Фаншон умерла на прошлой неделе. Элоди работала вместо нее два дня, но мы не можем оставить ее у себя. Моя супруга и я, мы решили, что вместо Фаншон у нас станет работать Мари.

На этот раз в повисшем в комнате молчании ощущалось уныние. Жак застыл на стуле, Нанетт прижала руки к груди. Пьер дышал очень громко, словно после долгого бега. Мари пыталась убедить себя, что ослышалась.

Так вот зачем пришел хозяин! Он забирает ее в хозяйский дом! Забирает ее от Нанетт и от Пьера! А она-то решила, что еще долго-долго будет жить с ними, и ошиблась. Мари долго мечтала о том, как однажды войдет в Большой дом, о котором с таким уважением говорят в городке… Но теперь ей этого совсем не хотелось.

Глядя на расстроенные лица хозяев дома, Жан Кюзенак заторопился уходить.

— Что ж, собирай вещи, Мари! И в полдень приходи в дом, моя жена будет тебя ждать.

Мари посмотрела на него и вдруг разрыдалась. Нанетт подбежала к девочке и, обняв ее, попыталась найти оправдание слезам:

— Не ругайте ее, мсье! Она удивлена не меньше нашего, бедная крошка… Ей у нас нравилось, правда, Мари? Мадам не звала ее в дом, вот бедняжка и решила, что остается жить с нами…

Мари пыталась взять себя в руки. Не следовало ей плакать, по крайней мере на глазах у всех. Она сделала над собой усилие и оторвалась от Нанетт. Вытирая слезы, девочка сказала печально:

— Я уже не плачу. Простите меня, пожалуйста…

Странное дело, но ее слезы, похоже, растрогали мсье Кюзенака. Ласково улыбнувшись девочке, он сказал мягко:

— Мое дорогое дитя, я ведь не намерен увезти тебя на край света! Отсюда до Большого дома не больше пяти сотен метров! Тебе будет видно ферму из окон кухни. И я, смею думать, не такой уж страшный деспот. Если тебе захочется навестить Нанетт, никто не станет запрещать. И с Пьером вы будете видеться — он каждое утро приносит в «Бори» молоко и яйца. Ты все еще плачешь? Ладно, даю честное слово — каждое воскресенье после полудня ты будешь отдыхать. Договорились?