Дочь
Шрифт:
Делать было нечего. Я попросила нашу молодую машинистку из Толстовского товарищества помочь. Мы взяли двое саней, погрузили дрова, увязали их и повезли. Мягкий, смешанный с навозом снег месился под полозьями. Местами полозья скрипели по оголенным булыжникам. Я тащила свои сани с трудом. Усиленно билось сердце, подкашивались ноги. Тошнило. Когда я вспоминала о нескольких лепешках на какаовом масле, которые надо было растянуть на несколько дней, - тошнота усиливалась.
Мы двигались медленно, то и дело останавливались, чтобы передохнуть. Так было жарко, что я расстегнула свою кожаную куртку. Пот валил с меня градом, застилая глаза.
– Будь она проклята, эта жизнь!
Сил не было. Хотелось сесть прямо в этот грязный снег и горько заплакать, как в детстве.
На Никитской улице, по которой мы поднимались, играли дети. Им было весело. Они кричали, смеялись, перебрасывались снежками. Маленький, толстенький, краснощекий мальчуган ручонками в зеленых варежках ухватился за мои санки.
– Пусти!
– закричала я сердито.
– Тяжело и без тебя!
Но он не отпускал веревку и, крепко ухватившись за нее, пошел рядом со мной. Остальные дети побежали за ним.
Маленькая девочка в грязном белом капоре подбежала к нам.
– Мы вам поможем!
– и, повернувшись к другим детям, возмущенно закричала: - Ну, чего же вы стоите?
Дети с минуту колебались, а затем всей гурьбой бросились к санкам.
– Ну, давайте все вместе!
И вдруг санки покатились: дети толкали сзади, с боков, тянули за веревку. Веревка, несколько секунд назад резавшая мне плечи, ослабела. Пришлось ускорить шаг, я уже почти бежала.
– Стойте, стойте!
– кричу.
На перекрестке санки подкатились к большой луже,
– Остоложней, остоложней!
– кричала девочка в белом капоре. Щечки у нее разгорелись. Глаза сверкали из-под белого капора. Она чувствовала себя во главе всей этой детворы. Но дети ее уже не слышали. Они были слишком увлечены.
– Мы не лазбилаем, - кричали зеленые рукавички, - тяни!.. Раз!..
Веревка на моих плечах совсем ослабела, санки дернулись и ударились о край водомоины. Плеск - и весь наш драгоценный груз оказался в воде.
Дети окружили санки. На несколько минут наступило молчание.
– Вот тебе и лаз!
– воскликнула, разводя руками, совсем как взрослая, девочка в белом капоре.
– Чего стоите, только время тратите!
– крикнул мальчик, который казался старше других.
– Раз, два, три!
– Мишка! Черт! Ногу мне отдавил!
– Не беда! До свадьбы заживет!
Не успела я ухватиться за край санок, как послышался второй всплеск - и санки стали на место. Еще общее усилие, и мы вытащили санки из воды. Вторые санки перевезли через лужу с большой осторожностью.
– Дети!
– сказала я.
– Спасибо вам, идите теперь домой, а то заблудитесь.
– Вот еще что выдумали, - презрительно фыркнула белый капор, ухватив крошечными ручонками грубую веревку и зашагав рядом со мной, - что выдумали! Я одна каждой день в детский сад хожу!
– А я один в лавку хожу!
– А я к тетке, я знаю, где она живет!
– Мы вам дрова до места довезем, - сказал старший мальчик.
– И лазглузим, - добавил мальчик в зеленых рукавичках.
– Конечно, лазглузим, - поспешно подтвердил белый капор.
И они, играя, вывезли санки в гору до самых Никитских ворот и не хотели уходить домой, пока дрова не были разгружены и убраны в сарай. А кончив, они, сидя на дровах, с громадным аппетитом поедали мои лепешки на какаовом масле. Я смотрела на них, и давно не испытанное чувство радости наполняло мою душу. Я была счастлива, я чувствовала весну.
Тюрьма
В конце марта 1920 года я возвращалась в Москву из Ясной Поляны в скотском вагоне. Я простояла около суток в страшной давке. Ноги болели, плечи резало от тяжелого мешка с мукой, белье липло к грязному телу, и по мне ползали вши, горели глаза, и хотелось спать. Я предвкушала ванну, сон, и казалось, сил хватит ровно настолько, чтобы втащить вещи на второй этаж.
Теперь часто приходилось испытывать это чувство. Думаешь: вот-вот упадешь, силы иссякли, но напрягаешь волю, еще немного, и оказывалось, что силы есть. Нет предела терпению - все можно вынести, ко всему привыкнуть!
На дверях квартиры была печать ВЧК.
Что это могло значить?
Я свалила вещи и пошла к соседям звонить по телефону... "Кремль! Секретаря ВЦИКа! Говорит комиссар Ясной Поляны!"
Я знала секретаря ВЦИКа Енукидзе лично и начала с возмущением говорить ему, что я только что приехала из Ясной Поляны, устала и прошу его распорядиться, чтобы ВЧК немедленно сделало у меня обыск и распечатало бы квартиру.
Политикой я не занималась, ничего запрещенного у меня не было, и я была уверена, что это ошибка.
– Подождите, сейчас наведу справки и позвоню!
Он вызвал меня минут через пятнадцать:
– Сотрудники ВЧК сейчас у вас будут.
– Да? Но почему же все-таки запечатана квартира? В чем дело?
– Не знаю. Говорят, что имеют на это серьезные основания.
Меня поразила сухость в тоне любезного грузина. Я села на чемодан у дверей квартиры и стала ждать.
Чекисты приехали минут через двадцать: двое в военной форме, а третий тщедушный молодой человек в бархатной куртке, с бледным лицом, томными глазами и каштановыми, вьющимися по плечам длинными волосами. Было что-то нездоровое, ненормальное в облике этого человека...
– Вы...
– С ними, - кивнул он головой на военных, - художник-футурист.
– И... чекист?
– Да, и сотрудник ЧК.
– Пожалуйста, делайте поскорей обыск, - сказала я, отпирая все шифоньерки, письменный стол, комоды, шкафы, - ищите!
Они искали долго, но ничего не нашли.
– Собирайте вещи!
– Зачем?
– Вы арестованы.
– Арестована?! За что? Ведь вы же ничего не нашли!
– Есть ордер на ваш арест.
– Не может быть!
– воскликнула я.
– За что меня арестовывать! Я комиссар Ясной Поляны! Я не принимала участия в политике! Это недоразумение!