Чтение онлайн

Так что, хорошенько все взвесив, Гордон решил: лучший выход – позабыть оба злополучных эпизода, для чего следует действовать так, словно их никогда и не было, а легче всего добиться этого,заключил он, – сочинить какую-нибудь ложь. Утаив свое трусливое поведение в «Зеркалах», он одновременно утаит рискованную встречу в «Удовольствиях»; таким образом, малая утайка как бы узаконит большую. Если ему удастся придумать убедительную историю-ширму, то оба события останутся секретом, который он унесет с собой в могилу.

Гордон поднапрягся и сочинил следующую историю для прикрытия. Он зашел в «Зеркала», чтобы присмотреть что-нибудь для каминной полки в холле. (Да, это он хорошо придумал. Это доказывает, что ему все-таки естьдело до их совместного жилого пространства.) А потом случилась маленькая неприятность. Он оступился на стыке между двумя коврами и вытянул руку вперед, чтобы не упасть. Но рука угодила на бритвенное зеркальце, а оно треснуло. Так он порезал ладонь. (Тут будет нелишне засмеяться. Линде понравится, если он посмеется над собственной неловкостью. Самоуничижение всегда импонировало ей.) И, странное дело, одновременно крошечный осколок разбившегося зеркала отлетел вверх и попал ему в глаз. Очки защитили бы его, но – поверишь ли? – они как раз соскочили с носа, когда он оступился. К счастью, осколок только оцарапал веко. Угоди он на несколько миллиметров выше – и Гордон стал бы похожим на Септимуса Дня. Ха-ха-ха-ха-ха!

Может, и не очень правдоподобно, но это объяснение – лучшее, что он успел сочинить за столь короткое время, и единственное, какое он мог придумать сразу для двух царапин. Направляясь к месту встречи, он повторял в уме заготовленную историю, пока наконец и сам почти не поверил в нее.

И вот, не без тревоги позволив Линде развязать носовой платок, использованный в качестве повязки, он потчует ее своей выдумкой, хитро уснащенной смехом, и лишь в одном месте прерывается, невольно зашипев от боли, когда пальцы Линды чересчур сильно надавливают на края пореза.

Она выпускает его руку, как раз когда он доходит до конца рассказа:

– …Угоди он на несколько миллиметров выше – и я стал бы похожим на Септимуса Дня. Ха-ха-ха-ха-ха!

Потом Гордон на мгновение замирает и трепещет, потому что Линда ничего не отвечает. Гордон ничуть не удивился бы, прояви его жена волшебное умение отличать порез бритвенным зеркальцем от любого другого пореза. Потом она говорит:

– Ну, жив останешься, – и начинает снова заматывать самодельный бинт. – Нужно, наверно, раздобыть лейкопластырь и антибактериальную мазь в отделе «Лекарств».

– Можно подождать до дома.

Она осматривает его веко.

– Да, и нужно показать твое веко доктору – на всякий случай.

– Ладно. – С трудом поверив в то, что Линда проглотила его выдумку (ведь обычно она – настоящий детектор лжи), Гордон отваживается на новое замечание, которое должно вызвать ответную реакцию. – Мне страшно не повезло.

– Да, с разбитыми зеркалами всегда так бывает, – рассеянно соглашается Линда. – Ну что, может, пойдем пообедаем где-нибудь? Если верить карте, тут на кольце есть сразу три заведения.

Никакого перекрестного допроса с пристрастием? Даже брови не приподняла недоверчиво? Неужели обман прошел так легко?

Нет, что-то тут не так, в этом отсутствии подозрительности чувствуется что-то странное, совсем не свойственное Линде. И, шагая рядом с женой в сторону кольца на Красном этаже, Гордон замечает, что лучистое свечение ее лица, которое он сперва принял за отраженный свет из «Осветительных приборов», не покинуло Линду, хотя они давно удалились от того отдела. Значит, это мерцание исходит от нее самой. И движения у нее не такие резкие, как всегда. Она уже не шагает быстрыми, решительными шагами, – нет, она ступает медлительно и грациозно. Да и голос, кажется, утратил привычную колкость.

Гордон не в силах понять, что же произвело такую разительную перемену в его жене. Фирменный пакетик означает, что она что-то купила, но не могла же одна покупка так ее изменить. Быть может, на некоторых покупателей этот магазин оказывает успокоительное действие?

Они выходят на кольцо, залитое ярким солнечным светом, отражающимся от белого мраморного пола. Воздух, очищаемый зелеными легкими Зверинца, здесь заметно свежее и животворнее мертвого, кондиционированного воздуха в торговых отделах, он пропитан запахами еды, доносящимися из киосков и кафе. Полюбовавшись, как положено, несколько минут Зверинцем, Гордон спрашивает у Линды, что бы ей хотелось съесть, и та ошарашивает его, предложив выбрать самому.

Наиболее дешевой едой из всего, что тут имеется, оказывается китайская лапша, и Гордон осторожно предлагает лапшу. Линда отвечает, что китайская лапша – очень даже неплохо, и вручает Гордону карточку. И вот Гордон Триветт делает свою первую покупку в «Днях»: две порции куриного чоу-мейна, плюс пластиковые палочки за отдельную плату.

Они несут свои картонные тарелочки с чоу-мейном к ближайшей свободной скамейке и, усевшись рядом, принимаются за еду, время от времени поглядывая на радужные ярусы атриума.

– Кажется, будто мы внутри какого-то большущего дутого пирога, – бормочет Гордон, приготовившись услышать от Линды, что он сморозил глупость, но она только кивает.

Оченьстранно.

– Так что же ты купила? – интересуется он, показывая на фирменный пакетик.

– Посмотри сам. Это подарок тебе.

– Подарок? – Гордон откладывает палочки, вытирает пальцы о бумажную салфетку (она тоже – за отдельную плату), раскрывает пакет и заглядывает внутрь.

– Там была молниеносная распродажа, – говорит Линда. – И я оказалась в самой гуще.

Гордон запускает руку в пакет и, достав все четыре галстука, выкладывает их в ряду себя на бедре.

– Это все мне? Зачем так много?

– Они тебе не нравятся?

– Мне нравится вот этот, с монетками.

– Правда?

– Правда. – Он говорит искренне, ему действительно нравится этот галстук, и он тронут, что Линда позаботилась о галстуках для него, пусть даже, если вдуматься, они куплены на его деньги. – Но зачем тебе понадобилось покупать сразу четыре? И зачем два – с одинаковым рисунком?