Дневник
Шрифт:
И Мисти отворачивается, готовясь уйти. Приостанавливается и чуть оглядывается.
Снаружи шипят и бьются волны.
— Спасибо, Полетт, — говорит Мисти. — Но пора уж всем принять факт, что я так и умру большим жирным ничтожеством.
12 июля
НА СЛУЧАЙ, ЕСЛИ ТЕБЕ ИНТЕРЕСНО, твой друг с худфака с длинными белокурыми волосами, тот парень, который разорвал мочку уха, пытаясь подарить Мисти сережку, так вот, он уже облысел. Его зовут Уилл Таппер, и он водит паром. Он твоих лет, и мочка у него по-прежнему висит двумя обрывками. Зарубцевавшись.
Возвращаясь на остров на пароме этим вечером, Мисти вышла на палубу. Холодный ветер добавляет лет ее лицу, иссушая и растягивая кожу. Гладкую мертвую кожу ее stratum corneum. Она спокойно пьет пиво в коричневом пакете, когда этот большой пес начинает ее обнюхивать. Пес сопит и скулит. Он поджимает хвост, и глотка его ходит туда-сюда в мохнатой шее, пока он раз за разом что-то сглатывает.
Она берется гладить его, а пес выкручивается и делает лужу тут же, на палубе. Подходит мужчина со свернутым поводком на руке, и спрашивает:
— Вы в порядке?
Всего лишь бедная толстая Мисти в личной коме, усиленной пивом.
Будто бы. Можно подумать, она собирается стоять в собачьей луже и рассказывать чужому человеку всю сраную историю своей жизни, на плаву, держа в руке пиво и давясь слезами. Будто бы Мисти может заявить — ну, раз уж вы спросили, она всего-навсего провела еще один день в очередной замурованной бельевой комнате, читая бред на стенах, пока Энджел Делапорт щелкал снимки со вспышкой и рассказывал, мол, ее засранец-муж в жизни любящий и заботливый, потому что пишет буквы «и», направляя хвостик вверх с небольшой завитушкой, даже когда обзывает ее — «…злое смертельное проклятие возмездия…»
Наши Энджел и Мисти полдня терлись задницами, она обводила разбросанные по стенам фразы, гласящие:
«…мы принимаем грязный приток ваших денег…»
А Энджел спрашивал ее:
— Ничего не ощущаете?
Хозяева паковали семейные зубные щетки, чтобы отправить их на лабораторный анализ, на предмет заразных бактерий. Чтобы подать в суд.
На палубе парома мужчина с собакой спрашивает ее:
— На вас надето что-нибудь с умершего?
Кофта, в которой Мисти, кофта и ботинки, и на лацкан приколота булавка, одно из чертовых жутких здоровенных костюмных украшений, которые дал ей Питер.
Дал ей муж.
Дал ей ты.
Весь день в замурованной бельевой кладовке слова заявляли со стен — «…не украдете наш мир, чтобы заменить разрушенный вами…»
А Энджел сказал:
— Здесь почерк другой. Он меняется.
Сделал еще снимок и прощелкал пленку до следующего кадра, спросив:
— Вы не знаете, в каком порядке ваш муж работал в этих домах?
Мисти рассказывала Энджелу, что новый владелец должен вселяться только после полнолуния. По плотницкой традиции, первым в новый дом должен войти любимый питомец семьи. Затем хлеб семейства, соль, метла, Библия и распятие. И только потом могут въезжать семья и мебель. По суеверию.
А Энджел, щелкая снимки, спросил:
— Как это? Хлеб должен войти сам по себе?
Беверли-Хиллз, Верхнее восточное побережье, Палм-Бич, — нынче, по словам Энджела Делапорта, даже самый лучший район любого города — не более чем роскошный номер-люкс в преисподней. За парадными воротами удел все равно общий — улицы с пробками. Вы с бездомными наркоманами дышите одним и тем же вонючим воздухом и слушаете шум все тех же полицейских вертолетов, которые ночь напролет гоняют преступников. Свет звезд и луны стирается фонарями сотен тысяч забитых стоянок. Люди заполняют все те же тротуары, усыпанные мусором, и наблюдают один и тот же восход, туманно краснеющий в смоге.
Энджел говорит, богачи не особо любят ввязываться. Деньги позволяют тебе взять и уйти от некрасивого и несовершенного. Ты не способен сносить как минимум нелюбимое. Ты проводишь всю жизнь убегая, сбегая, избегая.
Тот самый поиск милых вещей. Подделок. Штампов. Цветочков и елочных гирлянд, — которые мы и приучены любить. Женщин из мексиканских передач, с большими буферами и тоненькими талиями, такими, словно их скрутили втрое. Трофейных жен, из тех, что едят ланч в Уэйтензийской гостинице.
Фразы на стенах гласят — «…вы люди с бывшими женами и приемными детьми, смешанными семьями и неудачными браками, вы разрушили свой мир и теперь хотите разрушить мой…»
Проблема в том, говорит Энджел, что у нас заканчиваются места, где можно спрятаться. Именно поэтому Уилл Роджерс советовал людям покупать землю — «новой уже нынче никто не производит».
Именно поэтому богачи нынешним летом открыли для себя остров Уэйтензи.
В свое время был Сан-Уэлли, штат Айдахо. Потом Седона, штат Аризона. Эспен, в Колорадо. Кэй-Уэст, во Флориде. Лагайна на Мауи.
Все их заполонили туристы, а местному населению осталось обслуживать столики. Теперь остров Уэйтензи, идеальное бегство. Для любого, кроме тех, кто уже там живет.
Слова гласят — «…вы со своими быстрыми машинами, застрявшими в пробках, со своей сытной жратвой, от которой вы жиреете, со своими домами такого размера, что вам всегда одиноко…»
А Энджел замечает:
— Смотрите сюда, теперь почерк сбит в кучу. Буквы притиснуты друг к другу, — он щелкает снимок, проматывает пленку и говорит. — Питер чем-то очень напуган.
Наш мистер Делапорт флиртует, накрывая ее руку своей. Дает ей фляжку, пока та не пустеет. Все это мило постольку, поскольку он не подал на нее в суд, в отличие от остальных твоих клиентов с континента. От всех летних людей, которые недосчитались спален и бельевых кладовок. От всех, чьи зубные щетки ты совал в зад. Вот полпричины того, почему Мисти так быстро подарила дом католикам — чтобы никто не успел наложить на него арест.
Энджел Делапорт говорит, что у нас природный инстинкт — прятаться. Как животный вид, мы захватываем землю и защищаем ее. Мы можем мигрировать, следуя за климатом или дичью, но нам известно, что для проживания нужна земля, и наш инстинкт — занять свое место под солнцем.