Чтение онлайн

Артур Александров быстро стал очень известным и очень таинственным. Правда, некоторые догадывались – на прослушивание приходил представительный мужчина, который время от времени поправлял исполнителей, а иногда даже менял слова. А на то, что он постоянно появлялся с маленьким сынишкой, который тоже внимательно слушал, пародируя отца, никто внимания уже не обращал.

Голиков Арсений Витальевич был действительно неплохим специалистом в области музыки и мои песни подхватывал сразу. Работать с ним оказалось настолько приятно, что я даже подарил ему пару песен. Так вот, ходили на прослушивание мы с ним часто, но ни разу никто из посторонних подойти к нам не смог. Да и непосторонних, похоже, предупредили о нежелательности болтать языками. Во всяком случае, слухи о какой-то причастности Арсения Витальевича к композитору Александрову ходили только в узких кругах…

– Идем на посадку, – отвлек меня от воспоминаний бортмеханик.

Когда «Ил» наконец-то замер, я расслабился. Никому никогда об этом не говорил, но летать не люблю. Как-то не по себе мне в воздухе. А первый прыжок с парашютом – еще в рязанской «Дурке» – закончился для меня мокрыми штанами.

Терпеливо дождавшись, когда откроется аппарель, мы спустились на бетонные плиты военного аэродрома. Около самолета уже дожидались две машины. Мы с Селивановым сели в первую, а охрана – во вторую.

– Романов злой на тебя, так что ты с ним поосторожней. И старайся не доводить его, как ты любишь.

Повернувшись к генералу, я уточнил:

– Когда это я доводил его?

– Да постоянно! Он после общения с тобой всегда на сердце жалуется.

– Не было такого!

То, что для меня авторитетов нет, знали все и реагировали спокойно, а вот Романов, похоже, до сих пор не привык.

Григорий Васильевич встретил нас в своей любимой маленькой уютной гостиной. Поздоровавшись, показал на два кресла напротив и предложил сесть.

– Итак, блудный сын, я смотрю, ты все-таки вернулся под защиту государства?

Я в это время крутился, стараясь устроиться поудобнее – то ли в позу лотоса сесть, то ли в свою любимую, ноги на один из подлокотников, спину на другой. Все-таки выбрал любимою, между делом ответив:

– Меня никто не спрашивал, из отпуска выдернули и сюда привезли.

– Ты все в своем репертуаре… Рассказывай все, что с тобой произошло, и поподробнее. Интересно мне.

– …и тут я весь такой расстроенный возвращаюсь, а там – здрасьте, не ждали! Генерал сидит, пельмени жарит. Ну и меня сюда, к вам.

– Интересная история, да, очень интересная. Знаешь, Артур, что информация о тебе опять ушла на сторону?

– Просветили, – кивнул я и, посмотрев на генерала, спросил: – Это кто же такой любопытный?

– Выяснили, что это альянс нескольких стран. И охота на тебя продолжается изо всех сил, так что надо что-то думать.

– Да что тут думать? Убить меня, и всех делов!

– В каком смысле? – озадаченно спросил Романов.

– Насколько я в курсе, сейчас растет недовольство среди некоторых слоев народа, и они смотрят в сторону Запада?

– Есть такие, – подтвердил Селиванов.

– Во-от! – Мой палец наставительно ткнул в потолок. – А как народ относится к композитору Александрову?

– Да в основном даже очень хорошо. Отлично, я бы сказал. Ты входишь в тройку лучших композиторов страны, и твои песни все любят.

– Хорошо! Вот у меня какая идея…

Концерты на площадях с моей подачи стали одним из символов СССР. Сначала – на Красной, потом в ленинградском горкоме кто-то спросил: «А чем мы хуже?» – и к новой традиции присоединилась Дворцовая, потом были Минск, Киев, другие столицы союзных республик и просто крупные города. Перед общесоюзными праздниками интриги, разворачивающиеся из-за сколько-нибудь знаменитых артистов, по своему накалу зачастую превосходили извечную грызню за власть. Люди нередко оставляли накрытые столы и выходили на улицы, несмотря на погоду, лишь бы увидеть и услышать вживую любимых исполнителей. Говорили, что в Москве прошлый концерт, посвященный Дню Победы, собрал более ста пятидесяти тысяч зрителей, которые просто заполонили не только Красную площадь, но и ближайшие улицы.

Нынешнее шоу, тоже ставшее традицией, посвящалось ежегодному вручению наград лучшим исполнителям. Певцы, танцоры, артисты разговорного жанра, вокально-инструментальные ансамбли, набравшие в течение года наибольшее число зрительских голосов, по очереди выходили на сцену, исполняли какой-нибудь номер и получали призы. Наиболее знаменитым предоставлялось время, чтобы рассказать о себе и ответить на вопросы зрителей…

– Не волнуешься? – спросил у меня Голиков, стоящий рядом.

Поправив ворот рубашки, я провел рукой по небольшим буграм на груди и криво усмехнулся:

– Нашли, о чем спрашивать! Не волнуюсь, не беспокойтесь.

– А я вот беспокоюсь. Страшно мне, – стрельнув глазами по сторонам, Голиков быстро достал из внутреннего кармана пиджака небольшую фляжку из нержавейки и отхлебнул из нее.

– Вы, Арсений Витальевич, на коньяк-то не налегайте, вам еще много дел предстоит.

– Да-да, конечно, Артур, конечно!

Убрав флягу, ложный Александров вытер тыльной стороной ладони пот со лба и стал внимательно оглядываться, беспокойно топчась на месте. Насколько я знал, об операции ему не сообщили. Неужели предчувствия разыгрались?

В это время ведущая объявила следующий номер, и на сцену вышла Татьяна Свержина. Мне эта певица нравилась, причём ещё и как женщина. Но, увы, случай познакомиться поближе так и не представился, а теперь возможность увидеть её настолько близко если и появится, то вряд ли скоро. Ей приз вручал ветеран Великой Отечественной со звездой Героя Советского Союза на пиджаке. И это не было исключением. Чья-то умная голова придумала, что награждать должны не только чиновники и различные деятели, но и такие вот старички, прошедшие войну и дожившие до наших дней. Совершенно правильно придумала.

– Вы следующие! – Помощница режиссёра выдернула из потёртой кожаной папки листок и сунула мне в руки. – Сейчас будет петь Кобзон, а потом вы его награждаете!

Да уж, лучший из лучших. В это время самый-самый. А так – предпоследний выступающий и последний из певцов. Как положено – под самый конец концерта. Вот и…

– Следующие мы, – потряс я Голикова за рукав.

Подойдя к лестнице, ведущей на сцену, мы попали в руки помощника режиссера. Рядом с нами стоял ветеран Великой Отечественной войны со звездой Героя Советского Союза на потертом пиджаке. Получив от помощника режиссера свой текст, он мельком бросил на него взгляд и стал с интересом следить за Татьяной Свержиной, исполнявшей одну из моих песен. Закончив петь, она поклонилась рукоплескавшим зрителям, после чего слово взял ведущий, и, объявив, какое место в конкурсе заняла эта песня, вызвал вручителя, перечислив его регалии.