Дикая степь
Шрифт:
— Брешешь как сивый мерин! — не поверил я в такую невозможную антропологическую вариацию. — Не может такого быть!!! Ну ладно — на коне. А когда пешком?
— А когда пешком ходят — хлюпает, — невозмутимо сообщил Бо. — Потому специальные трусы из верблюжьей шерсти шьют. Так что — возьми парочку журналов. Придется тебе там дрочить…
Я, конечно, информацию хулигана Бо подверг большущему сомнению и никаких журналов с собой брать не стал. Напротив, после такого несуразного заявления отчего-то загорелся желанием непременно сблизиться с какой-нибудь симпатичной калмычкой и самолично проверить все эти гадские инсинуации. Я хоть и реалист, но мнительный — чрезвычайно. Однако тут мы запросто обойдемся без протекции Бо — на такие дела мы и сами горазды!
А потому, помимо всего прочего, я прихватил с собой кучу кондомов фашистской фирмы “Sico”, опасаясь, что на месте таковых может не оказаться…
Ну что вам сказать, дорогие мои? Бо — страшный врун. Толстый, противный, беззастенчивый враль.
Неожиданно для себя я обнаружил в Элисте множество весьма привлекательных дам, с каждой из которых я бы с удовольствием и надолго уединился в степном шатре либо в каком-нибудь старозаветном алькове.
Чопорная администраторша Саглара мне понравилась с первого предъявления: стройная, спортивная, где положено округлая, белокожая, с большими миндалевидными глазами и ярко очерченными красивыми губами, лишь едва тронутыми помадой. Ух!
Пахла она хорошим парфюмом от “Yves Rocher” — осторожно касаясь носом ее волос, я не заметил никаких посторонних флюидов, хоть как-то подчеркивающих индивидуальность ее природного запаха.
Зато явственно ощутил осторожную податливость дамы, плохо маскирующую тайное желание отбросить все нормы приличия и с разбегу прильнуть к моему могучему организму всеми своими выпуклостями и изгибами! И этот самый могучий организм, по ряду причин не вкушавший женской ласки в течение последней недели, мгновенно ответил на сей тайный зов.
— Жарко здесь, — хрипло пробормотал я, с трепетом прислушиваясь к трению, периодически возникающему между предательской вспученностью в области моего гульфика и жесткой резинкой ее юбки. — Выйдем подышим?
— Пошли, — с каким-то лукавым безразличием произнесла дама, пряча глаза. И опять я прочел в этом безразличии готовность к чему-то большему, нежели просто стремление побыстрее покинуть душный зал.
“Вот оно! — победно констатировало мое либидо. — Начинаем налаживать интернациональную дрючбу!”
На ярко освещенном крыльце фабричной столовой было людно, несмотря на то что тамада пять минут назад загнала всех куряк в зал для очередных поздравлений молодым.
Куряки просочились потихоньку обратно: в животах полно, водка никуда не убежит, а поздравлять молодых уже наскучило — на крыльце им интереснее. Там можно по очереди вылезать в центр круга и рассказывать, какой ты весь из себя славный малый и как неправильно с тобой по жизни обошлись все подряд: система, начальство, соседи, друзья, общество, Природа-мать, наконец…
Общались громко, преимущественно на калмыцком, оживленно жестикулируя, ухарски взвизгивая и обильно сдабривая россказни виртуозным матом — разумеется, на языке большого брата.
Презрительно глянув на витийствующих земляков, Саглара сморщила носик, дернула плечиком и в некоторой растерянности осмотрелась: для интеллигентной дамы, да еще и из Биде, дышать воздухом в такой суровой обстановке было вроде как неприлично.
— Гхм, — сымитировал было я движение плечом в сторону толпы, всем своим видом выражая немедленное желание поправить матерщинников, дабы не смели выражаться в присутствии прекрасной дамы. — А ну-ка…
— Куда ты! — зашипела Саглара, хватая меня под руку и быстренько стаскивая с крыльца. — Они же пьяные все!
— Ну и что? — Молодецки расправив плечи, я тем не менее не препятствовал своей спутнице тащить меня по аллее куда-то в обход здания столовой. — Ваш верный рыцарь, королева красоты, готов вступить в бой с целым полком негодяев, дабы уберечь ваши прекрасные ушки от грубых слов невоспитанных мужланов.
— Рыцарь… — смущенно потупилась Саглара, заворачивая за угол. — Этим деревенским только повод дай! Сказано же — пьяный калмык хуже танка!
А за углом — глухомань. Торцевая стена столовой без окон, слегка вибрирующая от “низов”, выдаваемых мощными колонками, мертвые фонари вдоль аллейки, торчащие из давно не стриженных шпалеров декоративного кустарника. И — луна, похотливо подмигивающая потухшим давным-давно кратером.
В призрачном лунном свете губы Саглары почему-то серебристо блестели и жили на затененном лице как бы отдельной жизнью.
— Волосы твои — золотые колосья пшеницы… — вкрадчиво сообщил я, осторожно привлекая девушку к себе и невесомо целуя ее макушку. Плечи ее слегка напряглись, но сопротивления не последовало — она как будто затаилась, выжидая, что же будет дальше. — Руки твои — виноградная Лоза. — Аккуратно распрямив руку Саглары, тронул губами нежную ямочку локтевого сгиба, отчетливо источавшую французский аромат. Все правильно, они всегда тут мажут. — Ушки твои — хрустальный сосуд для прелестных слов… — Я ухватил губами мочку ее левого уха, слегка прикусил ее и, крепче прижав к себе даму, неуловимым движением расстегнул верхнюю пуговку ее блузки.
— Ах! — выдохнула Саглара, невольно вздрагивая и передергивая плечами. — Щекотно…
— Шея твоя прекрасна, как у лебедушки. — Я расстегнул вторую пуговку и поочередно поцеловал ямочки над ключицами. Дева робко взяла мою голову в ладони и в нерешительности застыла. — Грудь твоя — пышный бутон белой розы… — Расстегнув последнюю пуговку, я сноровисто запустил ручонку под лифчик, высвободил небольшую упругую грудь и, ухватив губами сосок, прошелся по нему кончиком своего языка.
— Ой-й-й! — тихонько вскрикнула Саглара, сцепив ладошки на моем затылке. — Щекотно!
Сосок пребывал в тонусе — вел себя не хуже, чем часовой на первом посту, у боевого знамени части.
“Контроль, — подсказало мое либидо. — Одновременный массаж двух превалирующих эрогенных зон”.
— Бедра твои — волшебные сосуды райского наслажденья… — Высвободив второй сосок, я запустил шаловливые ручонки деве под юбку и принялся вовсю наминать аккуратную попку, одновременно производя губами манипуляции с ее твердыми сосками — не хуже сразу двух беби-сосунков, которых вдруг обуял лютый голод.