Чтение онлайн

— Пивка для рывка? — пошутил он, увидев Галкина с двумя внушительными бутылками в руках.

— Прокисло, — сказал Глеб, которому совсем не улыбалось объяснять, что с ним обошлись, как с каким-то салагой.

— Быть того не может, — авторитетно заявил Юдин. — Оно же пастеризованное.

— Говорят тебе, скисло.

Галкин хотел уже протиснуться в туалет, когда его осенила блестящая, как ему показалась, идея.

— Слушай, — сказал он, — а ведь и правда!

— Ты о чем? — насторожился Юдин.

— О пиве. Не могло оно скиснуть. Забирай. С тебя четыре сотни.

— «Мушкетерское»? — Юдин взглянул на этикетку. — Не-а. Оно по восемьдесят.

— Бери за двести пятьдесят, — решил Галкин. — За оба баллона.

— Не-а.

— Что ты заладил, «не» да «не».

— Беляев, — Юдин ткнул пальцем в сторону тамбура. — Заложит.

— А ты тихонечко, — посоветовал Галкин, решивший во что бы то ни стало возместить хоть часть затрат. — Он не учует.

— Валерка? У него нюх, как у собаки. — Юдин с печальным видом покачал головой и перевесил свой АК-74У на другое плечо. — Сам пей свою кислятину.

— Почему кислятину? — возмутился Галкин. — Нормальное пиво.

— А кто мне минуту назад втирал, что оно прокисло?

— Да это я просто так. Пошутил.

Юдин хотел возразить, но не успел. Дверь тамбура распахнулась, и оттуда выглянул Валерий Беляев.

— Вы чего это тут? — поинтересовался он, подозрительно косясь на емкости в руках Галкина.

— Говорим, — ответил тот. — А что, нельзя?

— Если языком болтать попусту, то нет, — отрезал Беляев, здоровенный детина с длиннющими руками, автомат на плече которого казался игрушечным. — Тут пост, а не пивная.

— Глеб мерами безопасности интересуется, — нашелся оробевший Юдин.

— Ну спрашивай, — разрешил Беляев. — Что тебя беспокоит?

Почесав затылок, Галкин высказался в том смысле, что беспокоит его вентиляционная система вагона.

— А то будет как в том фильме французском, — пояснил он, — где охрану газом траванули. Шланг в дырку просунули, и пш-шт-тт…

Беляев снисходительно усмехнулся.

— Тут никаких «пшт» быть не может, — сказал он. — Исключено. В вагоне отдельная фильтро-вентиляционная установка функционирует, воздух очищает. Ну, по типу армейской, с сигнализацией отключения или повреждения. Если что, на пульте сразу красная лампочка загорится.

— Тогда я спокоен, — заявил Галкин, сделав серьезную мину.

— А вот я — нет, — сказал Беляев.

— Это почему?

— Потому что спиртное распивать на работе запрещено.

— Не спиртное, а слабоалкогольное, — буркнул Галкин. — И потом, никто не распивает.

— Чего же ты с этими бутылями по вагону носишься, как дурень со ступой?

— У напарника конфисковал.

— Ну? — изумился Беляев.

— Вот тебе и «ну», — сердито произнес Галкин. — Николаич пивка для рывка предложил, а я ему: «Не положено».

— Молодец.

— Сам знаю. Ну-ка…

Потеснив недоумевающего Юдина, Галкин протиснулся в туалет, отвинтил крышку и принялся лить пиво в унитаз. Выражение его лица было страдальческим, но решительным. Как будто он себе собственноручно зуб рвал. Или пулю удалял, полученную во время героической обороны.

В переднем тамбуре, расположенном в противоположном конце вагона, разговор шел не о напитках и не о вентиляционной установке. Там была выбрана тема более увлекательная. Обсуждали ее двое — Антон Новиков и Виктор Титов, вооруженные такими же укороченными «калашами», как те, что находились у Юдина и Беляева.

С первого взгляда Новиков был писаным красавцем — густые черные брови вразлет, тонкий нос с горбинкой, яркие, вечно влажноватые губы. Портили его плохие зубы, тем более что некоторые из них вообще отсутствовали, вынуждая его строить из себя неулыбчивого, немногословного парня. Отчаянно смелый, просто-таки бесшабашный в бою, он до чертиков боялся дантистов, а потому предпочитал лечить зубы сам, то полоская рот какими-то экзотическими настойками, то втирая в десны еще более экзотические мази. Все это помогало мало, а скорее всего и вовсе не помогало.

Общаясь с девушками, Новиков старался не улыбаться и цедил слова так, что казался парнем угрюмым, хотя натура у него была жизнерадостная, живая. Раскрывался он лишь в компании боевых друзей, знавших его как облупленного. От них ему скрывать было нечего, да и незачем.

— Вот захожу я в кухню, а она такая стоит… — Новиков изобразил руками нечто вроде фигурной вазы. — Просвечивается вся на солнце в халатике своем беленьком.

— А под ним? — взволнованно спросил Титов, кряжистый, мохнатый коротышка, у которого волосы росли повсюду, да так густо, что он смахивал на небольшого кривоногого медведя, обряженного для потехи в военную форму.

— А под ним известно что, — усмехнулся Новиков.

— Ничего?

— Почему ничего… Трусы, лифчик, все как полагается. Но халатик-то просвечивается.

— Это хорошо. — Титов сглотнул слюну. — А то моя вон напялит какую-то хламиду байковую и шляется в ней по дому днем и ночью. Я ей: «Дай хоть тебя рассмотреть, Люсь». А она: «Себя рассматривай. В зеркале». А чего я там не видел?

— Ну, зрелище, наверное, выдающееся, — засмеялся Новиков, выставляя на обозрение подводившие его зубы. — Есть на Волге утес, диким мохом оброс.

— Сам ты утес, — надулся Титов. — Щас двину в пятак, чтоб знал.

— Это же песня такая, чудак-человек. — Новиков приобнял товарища. — Народная. Батя любил петь, как выпьет.

— А эта твоя… как ее?.. Она чего поет?

Таким образом бесхитростный Титов решил перевести беседу на более интересную ему тему. В принципе, Новиков не возражал.

— Аглая, — уточнил он. — Вот стоит она в своем розовом халатике…

— Ты говорил, в белом.

— Трусы белые. И лифчик. А халат — розовый.