Демон Эльдорадо
Шрифт:
– Вместе с ними положишь? – проворчал Аталай.
Ему казалось, что сделай он вдох поглубже – и взмоет к потолку, и там легкий сквозняк подхватит его и вынесет вон, к ласковым небесам. Значит, смерть его недалека…
– В отдельной комнате для близких родичей сына Солнца. Там сейчас только один человек.
Город все еще праздновал нежданный выходной, обсуждал удивительное шествие девственниц на холм и пил чичу, выставленную людям по указу щедрого сапаны Таури. После того как девы и боги скрылись на холме, аймара разбрелись по домам или продолжили прогулку по улочкам вокруг пирамиды Солнца. Купцы со всех сторон света, которым посчастливилось сегодня оказаться в Тайпикала, наверняка не могли нарадоваться такой удаче. Обмен товарами в лавках шел бойко.
К новым золотым монетам купцы отнеслись настороженно, хотя и принимали к обмену. Не ровен час, кто-то обиженный пожалуется солдатам на недоверие к нововведению. Ворчали про себя, но складывали монеты с портретом Таури в карманы.
В одну из таких лавок рядом с храмом и завернула короткая процессия из лекаря и четырех воинов с паланкином, в котором лежал «невесомый» Аталай. Верховный жрец видел через открытую дверь, как Уймун выменял сморщенный кактус ачума с обрезанными иглами и корнями на связку сушеных листьев коки. Купец из западной пустыни был явно доволен сделкой.
– Думаю, ачума здесь поможет лучше всего, – пояснил лекарь, когда пристроился рядом с паланкином и воины тронулись в путь. – Давно не обновлял запас, вот и решил взять свежий кактус…
Верховный жрец промолчал. Отчего-то он тревожился совсем не за себя, а за жен и детей, особенно Майту. Как-то девочка воспримет его смерть? Что будет с сыном Солнца Таури и его народом? Отсылая Ило к сапане, военачальникам и жрецам с вестью о своем временном недомогании, он лишь жалел, что не успел отговорить помощника от поспешных поступков.
Злоумышлять против богов? Может быть, невидимый шип, источающий сейчас яд в тело Аталая, и есть первый знак того, что боги разгневались? Но как же образ Уакарана? Нет, боги не могут таиться и посылать смерть исподтишка, их оружие открыто и честно, а разит без промедления и наповал! Только люди способны на коварство и заговор, даже против богов.
Безумцы!
Но как же тогда «походы» увечных аймара на холм? Если это жертвы, зачем истинным богам прятаться, когда они могут открыто потребовать у людей их кровь? Такое к лицу лишь чужим…
Мысли Аталая прыгали от дочери к Алекосу, от Ило к сапане Таури, от богов к демону ночи, что осенил его своим крылом. Это он принес смерть в прямой жизненный путь верховного жреца, он открыл Аталаю уши на сговор между Ило и Рунтаном…
Все плыло перед его глазами, и он с облегчением закрыл их. Солдаты стали подниматься по ступеням, а ему казалось, что паланкин уже возносится в небо. Воины повернули в ворота лечебницы Уймуна, а верховный жрец вообразил, будто налетел зимний ветер и тронул его своими прозрачными крылами.
– Я умираю, – прошептал он сухими губами.
– Нет, мой отвар задержит тебя, пока я не извлеку ядовитый шип, – услышал он спокойный голос лекаря.
– Зачем?
– Так надо, не спорь! Еще не было такого, чтобы я не победил сглаз колдуна.
Уймун уже знал, конечно, о видениях Аталая и был во всеоружии, хорошо представляя себе, как ему одолеть злобного духа мастера церемоний, вцепившегося в тело его пациента. Лекарь провел над головой верховного жреца ладонями, прошептал заклятие и щелкнул пальцами. К губам больного прижалось горлышко кувшина в форме мужского детородного органа. Аталаю на язык упало несколько тяжелых капель горькой воды, он вздрогнул и даже приподнялся на локте, почувствовав толчок лекарской силы.
Во внутреннем дворике Уймунова жилища было пусто, домашние почти все убежали на праздник. Возле стены, прикованный к ней двумя медными цепями, сидел косматый безумец с осовелыми глазами и ежился от ветра. Перед ним валялась опрокинутая чаша, из которой пролилась лужица бурого отвара.
Уймун кликнул мальчика, и тот торопливо подобрал посуду с камней, пока больной разумом не разбил ее и не поранился.
– Табачная настойка, – пояснил лекарь. – Помогает…
Аталая занесли в пристройку к дому, чистую и хорошо проветриваемую благодаря двум окнам, сейчас открытым. Запах болезней и немощи, насквозь пропитавший жилище Уймуна, здесь едва ощущался. Даже стоны раненых и хворых из-за стены почти не доносились.
Незнакомый верховному жрецу человек, спавший возле дальней стены на низком топчане, поднял голову и пролепетал приветствие, но на него не обратили внимания. Воины перенесли Аталая на свободный лежак и ушли, и тотчас вокруг жреца закипела работа.
– Ачума готова? – то и дело подгонял лекарь малолетнего помощника.
Тот сбился с ног, пока набрал кувшин свежей воды из бочки, настрогал кактус, подкинул сухого навоза в очаг и прочее, прочее без счета – не говоря уж о том, что ему приходилось отвлекаться на призывы больных из соседней комнаты.
– Неси жабу!
Помощник быстро доставил учителю сплетенную из маисовых волокон клеть. Уймун извлек из нее крупную вялую жабу, макнул ее в таз с теплой водой и принялся натирать ею обнаженного Аталая. Мальчишка в это время был вынужден рассыпать над верховным жрецом мелкие листки коки. Наблюдая за ними, Уймун размышлял о причине болезни и прозревал способы ее победить. Одновременно он мысленно просил богов о помощи в исцелении. Судя по напряженному лицу лекаря, случай Аталая представлялся ему сложным.
Наконец он закончил с жабой и кокой, сунул тварь обратно в узилище и лично собрал листья с тела пациента.
Затем Уймун смазал маисовым маслом старую, потрескавшуюся от времени свистульку, похожую на согнутую годами старуху. Он принялся тихо дуть в нее, добившись слабого, едва заметного звука, и водить инструментом над телом верховного жреца. Дух, послушный воле Уймуна, откликался неслышимым для обычного человека голосом – но вот в районе пупка что-то дало сбой, и глаза лекаря устало закрылись.