Чтение онлайн

Миссис Роуэн повторила слово вслед за ним и начала оглядываться вокруг, глядя на темные строения. Лайла засмеялась громче.

– Я не понимаю, – миссис Роуэн продолжала озираться, – я сбита с толку. Ты привезла меня в гетто, Лайла. Прекрасно. Теперь скажи, почему. Я что, должна превратиться в тыкву?

Лайла продолжала хохотать, и миссис Роуэн опять обратилась к Эймосу: – Ладно, говори. Я не понимаю этой шутки. Вероятно, от меня ждали, что я оценю юмор. Объясни, Эймос, это явно в твоем духе. Это должно было мне причинить боль? Свести с ума? Этого не произошло, если хочешь знать.

Молчание.

– Это не стоило твоих усилий, а теперь говори, я требую, Эймос!

Ни слова от Эймоса.

– Ну знаешь ли, Лайла. Я очень разочарована в тебе, почему ты позволяешь Эймосу так дурно влиять на тебя. – Она пошла прочь, но остановилась, голос сорвался, в нем появились визгливые ноты.

– Ты всегда считаешь свои шутки смешными, правда? Такие, как ты, всегда так поступают. Ты ведь великолепный артист, и все, что ты делаешь, талантливо, и мы должны быть счастливы, все без исключения, что ты освещаешь наши дни своим присутствием. Но я тебе скажу кое-что. Скажу, что ты…

– Поцелуйте меня в еврейскую задницу, – сказал Эймос.

Тишина.

– Только в левую половинку, – продолжал он.

Она пошла от него поспешно прочь, но он вдруг сорвался с места и, подскочив, схватил ее за плечи, затряс и заорал:

– Что было хорошо для Гитлера, хорошо и для вас, не так ли? Отвечайте мне! – И уже снова раскрыл рот, чтобы выплеснуть все, что теперь рвалось наружу, что он держал в себе так долго, но миссис Роуэн вырвалась и побежала прочь, и тут он увидел, что его жена бежит вслед за своей матерью.

Задыхаясь, он смотрел им вслед, видел, как Лайла все время оборачивается на бегу и смотрит на него как на сумасшедшего, и он уже хотел крикнуть «Лайла, не покидай меня!», но не крикнул, пусть идет к дьяволу, она ему не нужна, никто ему не нужен, ни одна душа, потому что он – Эймос Маккрекен, это он сочинил «Фрэнси», и «Нью-Йорк Таймс» напишет об этом, когда придет Судный день и…

– Лайла, не покидай меня! Но она уже покинула его.

– Эй, вы там, двое, не волнуйтесь, – закричал он им вслед, – пока есть Хеллоуин, вы не останетесь без работы!

Он долго смотрел, как они удаляются, пока они не исчезли из виду. Спину ломило, он знал, что скоро заболит голова, но, несмотря ни на что, ему было хорошо. Даже не хорошо, ему было отлично. Прекрасно, он был сам по себе, и все сработает, как надо, будет встречаться со своим ребенком раза два в неделю, и они прекрасно будут проводить время вместе, будут сплошные развлечения, и он постарается убрать все разрушительные следы материнского воспитания, проводимого в его отсутствие. Дочь будет ему рассказывать о матери, о том, что та сохнет от тоски. Нет, Лайла слишком привлекательна и желанна, не успеет высохнуть. Скорей всего, она снова выйдет замуж. За какого-нибудь пустоголового лощеного клерка с Уолл-стрит. И все будет великолепно. Нет, не будет. Потому что у его ребенка окажутся два отца, и проиграет он, потому что постепенно придется уступить в гонке, ведь именно он окажется лишним, никому не нужным. Эймос вдруг увидел ее пятнадцатилетней, вот она говорит по телефону, его Джасмин, красивая, все сходство с Эдвардом Джи Робинсоном исчезло, она говорит с юным богатым хлыщом из Принстона, сожалеет, что не сможет с ним увидеться в воскресенье, потому что это как раз тот день, раз в месяц, когда она проводит с этим, извините за выражение, отцом, и это совершенно ужасно, потому что тот не может говорить ни о чем другом, как только о своей нелепой песенке, написанной тысячу лет назад, и последней, больше он ничего уже не написал, и конечно, таких как он, отбросов общества, и близко не подпустят к Бродвею.

Эймос опустился на камни и лег, раскинув руки, глядя в венецианское небо.

– Sta male С'е qualcosa che non va?

Эймос увидел над собой внезапно появившееся лицо старика итальянца.

– Все в порядке, – сказал он.

Старик потрогал голову Эймоса:

– Е' Svenuto E'caduto?

– Не беспокойтесь, сэр. Я абсолютно здоров.

Старик попытался поднять Эймоса, посадил и хотел поставить на ноги.

– Lasci che I'aviti?

– Поверьте мне – все хорошо. – Эймос опять улегся на камни.

– Ha niente di rotto?

– Да все в порядке. А теперь, будьте добры, оставьте меня в покое.

Старик, согнувшись, засеменил прочь.

Оставшись один, Эймос попытался восстановить ход мыслей, вспомнить, на чем он остановился до появления старика. До того, как старик его прервал. Да, Лайла выйдет замуж, Джебез уже пятнадцать, и она его ненавидит, он больше не написал ни одной песни… Вдруг опять увидел старика, тот вернулся, и не один. Показывая на Эймоса, он сказал:

– Eccolo, eccolo.

И Эймос смутился, увидев, что над ним стоят человек шесть.

– Спасибо, что вы так беспокоитесь, но со мной все хорошо.

– С вами все в порядке? – спросил один из шести.

Эймос утвердительно кивнул.

– Dice che sta bene, – сказал тот, что знал английский.

– Ma allora perche sta sdraiato In terra? E ubriaco? – сказал другой.

– Если с вами все в порядке, – перевел первый, – он хочет знать, почему вы лежите на камнях? Вы пьяны?

– Нет. Я – еврей. Мое место здесь.

– Мы все здесь евреи. Но посмотрите, мы не лежим на камнях. – Он повернулся к окружающим. – Dice che е ebreo е che stabene dove si trova.

– Matto, – сказал один из стариков евреев.

– Что это значит – «Matto», – спросил Эймос.

– Ненормальный, – ответил переводчик.

Заговорил другой старик:

– Iо credo che gli americani diventano plu pazzi ogni anno. Ho visto molti plu americani pazzi quest anno che l,anno scorso.

– Он говорит, что, по его мнению, американцы становятся ненормальнее с каждым годом. Говорит, в этом году видел больше сумасшедших американцев, чем в прошлом.

– Digli che non рио stare qua, – сказал другой. – Digli di muoversi.

– Он говорит, вам нельзя здесь оставаться. Надо идти.

– Послушайте, я просто лежу, и никого не беспокою, ни одной живой души…

– Здесь наш дом. Что, если вас найдет полиция? Мы не хотим, чтобы наш дом имел дурную славу.

«Я приношу Гетто дурную славу, – подумал Эймос. – Я, наверно, первый парень в истории, который своим присутствием пачкает доброе имя Гетто». Он медленно поднялся, отряхнул одежду. Старики внимательно наблюдали за ним. Эймос им улыбнулся.