Чтение онлайн

— И что? — Кручинин подбросил шарик. — «Трудно жить на белом свете». Это не довод.

— Больше вам скажу. У вас будут затруднения. И немалые. Причем, не профессионального характера. Отнюдь. Скорее, морального, нравственного… Если я, конечно, в вас не ошибся.

— Советуете?

— Если хотите, да.

— И как, по-вашему, я должен поступить?

— Откровенно?… Нет, я понимаю, что нереально. Но… лучше всего — прекратить расследование. Закрыть дело.

Кручинин коротко рассмеялся. Смех у него был — как у перепуганного жеребенка.

— Предлагаете пойти на прямой подлог?

— Я бы назвал это иначе. Смелый, решительный поступок. Во имя того, чтобы восторжествовала не та, ваша, узкопрофессиональная правда факта, а — Истина. С большой буквы. Не мне вам говорить, что система правосудия у нас далеко не совершенна. И те нормы, на которые опираются суды при выборе наказания, зачастую — анахронизм, а порой и просто не выдерживают никакой критики. Я сейчас говорю о тех случаях, когда человека, уже наказавшего себя, машина правосудия давит окончательно. Она добивает лежачего, что по всем моральным сеткам — всегда безнравственно.

— Преступник должен быть наказан.

— Безусловно. Неизбежность, неотвратимость наказания — первое, непременное и обязательное условие. Это даже не обсуждается. Во всяком случае, иного способа бороться с преступностью пока не изобрели. Другое дело, как это осуществляется на практике, в определенной общественной среде.

— Вы хотите сказать, что наш преступник уже достаточно наказан?

— Не ловите на слове, — Изместьев замялся. — Я не утверждал, что знаком с преступником. Стало быть, и знать не могу, достаточно он наказан или нет… Теоретическое рассуждение, не больше того.

— Ах, теоретическое, — усмехнулся следователь. — И на том спасибо. В отличие от вас, дорогой мой Алексей Лукич, так далеко я пока не заглядывал.

— Все-таки я вам кое-что подсказал?

— Намекнули.

— Поверьте — нечаянно.

— О, да, — рассмеялся Кручинин. И вдруг жестко спросил: — У вас, насколько мне известно, городская прописка?

Изместьев потупился и отвел глаза.

— Виноват, — сказал он. — Никак не соберусь.

— Давно здесь? В берлоге?

— Около трех лет… Не беспокойтесь, я всё улажу.

— А причина? Семейные неурядицы?

Изместьев ответил не сразу.

— Если важно, я поясню.

— Да уж будьте любезны.

— Понимаете, — заметно волнуясь, начал свой рассказ Изместьев, — четыре года назад у нас погиб сын. В армии… Игорек наш. Чудный был мальчик. К сожалению, он не из тех, кто берет автомат и расстреливает своих насильников. Тех, кто издевается над первогодками. Он убежал из части и спрятался в деревне в каком-то холодном сыром погребе. И от страха не вылезал оттуда две недели… Там и замерз… Ужасная смерть. Говорят, когда его обнаружили, он лежал, окоченевший, свернувшись, как младенец в утробе матери.

— Извините, — сочувственно сказал Кручинин.

— Ничего… У вас служба.

— И вот после этого, — помолчав, продолжил Изместьев. — Кризис… разлад. Ссоры, упреки. Мы с женой не смогли простить друг друга. Видите ли, я считал, Игорьку нельзя идти в армию. Он слишком хрупкий, ранимый. Тонкий мальчик. Начитанный, хотя последнее время стал отдавать предпочтение компьютеру, Интернету… Я готов был на всё, чтобы не отдать его в армейское рабство. Готов был всё продать, дать любую взятку. Вплоть до эмиграции. А жена, увы… Она так не считала. Была уверена, что сыну это даже полезно, пройдет там суровую школу, приобретет необходимые мужские качества. В общем, вся эта дамская чушь… Понимаете, несчастье нас не сплотило, а отдалило друг от друга… Как будто всё выжгло внутри. Как будто ничего не осталось — ни понимания, ни любви, ни обязательств, ни долга. Раздражение и обиды. И злая память.

— Понятно, — вздохнул Кручинин. — И вы ушли.

— Да.

— Так и живете в сторожке?

— Да… Вы не поверите, но у меня нет повода быть недовольным. Надеюсь, как и у местного начальства — быть недовольным мною… Все-таки полторы ставки… И напарника устраивает. Рядом с лагерем у министерства небольшой дачный поселок, за которым я тоже присматриваю… Комната и веранда. До глубокой осени. Признаюсь, я очень рад.

— И все время Один?

— К великому удовольствию.

— Совсем не скучаете по городу? По удобствам? По друзьям?

— Откровенно?… Нет. Я привез с собой книги. У меня отличная фонотека. Приемник, магнитофон.

— Значит, отшельник.

— Если угодно.

Кручинин отщипнул листочек с куста и после продолжительной паузы вернулся к расспросам:

— Насколько мне известно, вы проживали здесь не один.

— Что вы имеете в виду?

— У вас был друг.

— А, — догадался Изместьев, — вот вы о чем… Собака. Да-да, вы правы… Цыпа. Цыпочка моя… Я взял ее с собой… Простите. Мне тяжело об этом говорить… Ужасная потеря. Просто ужасная… Вы, конечно, вправе думать всё что угодно, но самые большие трудности у меня сейчас оттого, что ее нет рядом… И вряд ли кто-нибудь сможет меня понять. Только тот, кто сам испытал нечто подобное.

— Сильную привязанность, вы хотите сказать?

— Нет, Виктор Петрович. Любовь.

Кручинин подбросил шарик.

— «Неприятно в океане почему-либо тонуть. Рыбки плавают в кармане, впереди неясен путь…» И все-таки вам придется рассказать, Алексей Лукич. Я вас намеренно не торопил.

— Да-да. Понимаю… Вам нельзя… Я умолчал, потому что, — Изместьев поднял голову и огладил рукой бороду, как будто что-то ему мешало говорить, — потому что… Сначала сын… Теперь вот она… Чем-то я прогневил небо… А потом, Виктор Петрович, это не приблизит вас к разгадке… Дело, в общем, у вас очень простое. И, вместе с тем, сложное. Поверьте, я всей душой вам сочувствую, — Изместьев слегка наклонил голову и искоса взглянул на Кручинина. — Мне кажется, что вы, несмотря на любовь к сомнительной поэзии, человек порядочный. Честный.

Кручинин пропустил это замечание мимо ушей.

— «В его органах кондрашка, а в головке тарарам…» Если помните, Алексей Лукич, мы с вами встретились на опушке. Там еще приметное дерево. Клен. У него ветви странно переплелись.

— Вы заметили? — оживился Изместьев. — О, это удивительное дерево… Я прежде считал, что столь круто менять направление жизни только люди в состоянии. Оказалось, что и дерево тоже. Удивительно. Какой излом! Невольно начинаешь думать, что и растения обладают чем-то — если не разумом, то… свободной волей, что ли, во всяком случае, рефлекс цели у них, несомненно, присутствует. Что-то вроде интуитивного знания. Что-то врожденное. Сакральное. Какой-то принцип целесообразности.