Шрифт:
– Ненавижу!
– Максим, остановись сейчас же! – крикнул в спину отец, но его слова ударились в захлопнувшуюся входную дверь.
Мальчик сбежал с крыльца, поднял брошенный у забора велосипед, который оставил, когда уехал от деревенских пацанов, чтобы встретить папу. В горле колючим репеем скапливались слезы. Звонок на руле тонко брякнул, и августовское хмурое небо, словно отвечая, прошила молния, а следом над домами раскатисто грохотнул гром.
Дорога вела в гору. Максим сжимал зубы и налегал на педали, игнорируя напряжение в ногах и скребущую душу обиду. Дворняги рвались с цепи в предчувствии грозы, лаяли на колеса велосипеда.
У развилки Максим спешился, растерянно вытер рукавом слезы и огляделся. Прямо через пять километров была трасса. Налево, окаймляя кругом, шла дорога, ведущая обратно в поселок. Максим развернул велосипед направо, к плохо протоптанной тропе, и застыл. Тучи цвета горечавки низко, тяжело нависли над полем, виднеющийся вдалеке силуэт белого маяка на краю утеса, казалось, вот-вот проткнет их, и как из дырявого мешка на высохшую землю польется дождь.
На миг захотелось вернуться домой. Деревенские болтали, что раньше на месте маяка жила колдунья Дарина, топила рыбацкие лодки, сталкивая их на камни у берега. Река в том месте делала крутой виток, мельчала и только ближе к деревне течение вновь набирало мощь. Местные видели, как по ночам над ее лачугой ярко-рыжим ореолом растекались отблески ведьминских костров.
Лет через сто после смерти ведьмы на утесе возвели маяк, который с легкой руки старожилов быстро прозвали “Даринин”, потому как работал он часто с перебоями, и в деревне считали, что дух Дарины негодует и злится на людей за то, что заняли ее территорию. Последние лет десять его так и вовсе забросили. Сосед говорил, что электрика барахлит, и сколько бы ни бился с ней мастер из города, наладить так и не смог.
Конец ознакомительного фрагмента.