Дагги-тиц
Шрифт:
Лицевая сторона ходиков была из помятой пятнистой жести с остатками облезлого рисунка над циферблатом. Инки, как мог, выправил и очистил ее. На место прежнего рисунка приклеил картинку-липучку с лесным домиком, в котором светилось оранжевое окошко. Кто жил в домике, он пока не знал, решил, что придумает после…
Когда молчаливый Инки возился с часами, Марьяна несколько раз лезла с разговорами:
— Зачем ты притащил в дом эту заразу?
Инки наконец не выдержал:
— Сама зараза… Не вздумай их трогать.
— Бессовестный. Я в три раза тебя взрослее. А ты со мной, как с девчонкой на дворе…
— Не лезь, вот и не буду как с девчонкой…
— Как же «не лезь», когда на этом утиле миллион микробов…
Они там, в своей «Орхидее», все были помешанные на борьбе за стерильность.
— Ты их тут считала, микробов-то? — буркнул Инки.
— Вот схватишь какую-нибудь инфекцию, куда я тебя дену?
— На Хабаровскую, конечно, — сообщил Инки (на Хабаровской улице была всем известная городская больница). — Или прямо на кладбище…
— Тьфу на тебя. Чтоб ты язык прикусил…
Марьяна была рыхловатая, с пухлым лицом и в общем-то беззлобная. Инки она особенно не донимала, в дела его влезала нечасто. Кормила его, мазала зеленкой ссадины, иногда говорила (так, для порядка), чтобы садился за уроки, стирала его бельишко и порой непонятно вздыхала, поглядывая издалека (Инки чувствовал это затылком). Правда, вначале, когда поселилась в их доме впервые, Марьяна вздумала было воспитывать Инки. Он, сумрачный и усталый, вернулся после позднего бродяжничества около полуночи — с травяным сором в перепутанных темных космах и синяками на тощих икрах. Марьяна глянула сурово:
— Где болтался до такого времени? Я уж думала, пропал насовсем! Погляди на себя, бомж подзаборный, а не ребенок…
Это были скучные, стертые слова. Инки пальцами (немытыми!) брал с тарелки и отправлял в рот холодный винегрет. Марьяна уперла в бока кулаки с колечками на пухлых пальцах.
— Выбирай! Или я звоню матери и спрашиваю, что с тобой делать, или выдеру тебя сама!..
Может быть, она по правде думала, что сумеет это.
Инки придвинул белевший на кухонной клеенке валик для раскатки теста. Сказал без выражения:
— Только подойди…
— Бессовестный! Я… звоню прямо сейчас!
— Звони, звони. Все равно у нее мобильник всегда отключен.
— Ну и… тогда я расскажу про все, как только она сама позвонит!
— Вот страшно-то… А я расскажу, что у тебя ночует твой Вик.
Вик (то есть Викторин Холкин, шофер с товарной базы) был давний знакомый Марьяны. Он тоже обитал в общежитии, только в своем, для мужиков. Где им с Марьяной найти крышу на двоих? Ну и вот… Покладистый, толстогубый и белобрысый Вик относился к Инки хорошо, тот ничего против него не имел. Но сейчас Марьяна, как говорится, достала Инки…
— Свинья ты! — плаксиво завопила она. — Что ты такое врешь! Он вовсе даже… он просто засиделся до утра, потому что мы… ночью пили чай и говорили про кино. Про сериалы…
— Ага. А кровать скрипела, будто на ней три медведя…
— Как у тебя язык-то поворачивается! — Марьяна в два раза усилила плаксивость.
Инки пожалел ее.
— А я чего. Я и говорю: сидите там рядышком, спорите о всяких «Бригадах» и «Сантах-Барбарах», друг друга локтями пихаете, а кровать-то вся ржавая, бабушкина еще. Можно бы и потише…
— Бессовестный, — опять сказала Марьяна. Уже примирительно. — Руки бы помыл. Все в заразе…
Инки вытер пальцы о замызганные бриджи. Винегрета на тарелке все равно уже не было…
После этого Марьяна никогда не лезла к Инки с воспитательными беседами, а он делал вид, что не замечает ночных посещений Вика. Вик бывал все чаще. Порой казалось даже, что он живет в квартире Гусевых (это фамилия Инки и матери) больше, чем в своем шоферском общежитии. Ну и ладно. Инки от этого была даже польза. Вик добыл где-то старенький компьютер, притащил его к Марьяне, и они часто сидели вдвоем перед монитором — по уши влезали в нехитрые компьютерные игры (хитрые такой музейный агрегат «не тянул»).
Вик показал Инки, как запускать эти игры, и тот на какое-то время увлекся. Особенно нравилась ему игра «Конкистадоры». Про завоевание Южной Америки. Инки и раньше кое-что знал про такое завоевание, видел серию передач по телику и сочувствовал беднягам индейцам, которые не могли, конечно, устоять против закованных в железо испанцев… В компьютере индейцам тоже доставалось крепко, но все же игру можно было повернуть так, что иногда мексиканские и перуанские племена одерживали победу. Тем более что индейцам сочувствовал честный и храбрый адмирал (единственный хороший человек среди конкистадоров). «Альмиранте» Хосе Мария Алонсо де Кастаньеда…
Но скоро компьютерные игрушки наскучили. От экранного мерцания щипало под веками, а между левым виском и глазом начинал вздрагивать под кожей тревожный пульс. Этот кровеносный сосудик обязательно оживал, если подкрадывалась какая-нибудь хворь, ожидались неприятности или хотелось плакать. Сдерживать слезы Инки научился уже давно, а усмирять беспокойную жилку до сих пор не умел. Только прижимал к ней палец (и старался делать это незаметно)…
Потом Вик унес компьютер. Объяснил, что «машина» не его, а приятеля, который потребовал ее «взад». Марьяна огорчалась, а Инки только сказал с зевком: «Ну и фиг с ним». Он и без всякой электроники мог выстраивать в голове игры не хуже компьютерных. Если было настроение.
Правда, настроение было не всегда. Порой вместо него приходило серое равнодушие — такое, как в то утро, когда Инки нашел ходики.
Откуда она бралась, эта бесцветная скука? Инки не знал. Можно было, конечно, найти разные причины, если начать копаться. В тот раз причиной мог оказаться очередной отъезд матери. Но… Инки ведь давно привык к таким отъездам, к такой «жизни всегда». К тому, что он один. Чего тут унывать, непонятно…
Находка развеяла Инкину грусть. В нем, как и в ходиках, зашевелились, ожили бодрые шестеренки. Он теперь подолгу лежал на своей твердой койке и смотрел, как ходит туда-сюда маятник. И слушал, как щелкает в деревянном ящичке медный механизм.