Дагги-тиц
Шрифт:
Веревка ритмично чиркала по доскам, доски упруго подбрасывали Лодьку, который становился легче и легче — так ему казалось. Мир как бы вздыхал, вдувая в Лодьку невесомость, и скоро сделалось, что скачет уже не он, а первоклассник Севка с мягким, взлетающим за спиной воротником. Вверх-вниз-вверх!.. Как бы не улететь, если вдруг пронесется вдоль дома дурашливый ветер…
Рыжая девочка смотрела уже без всякой настороженности. Удивительными зелеными глазами.
«Надо узнать, как ее зовут, — подумал Лодька. — Обязательно. Кончу прыгать и спрошу…»
(Он так и сделал, но не в тот раз, а через месяц. Пришел, отыскал и спросил. Но это уже иная история, которая заслуживает отдельной книги. Ее пришлось бы начинать словами: «Вы про меня ничего не знаете, если не читали книгу «Трофейная банка, разбитая на дуэли» Едва ли автор когда-нибудь напишет ее. А пока может лишь сказать, что в том романе было бы гораздо больше радостных, чем грустных страниц…)
А пока Лодька (вернее, Севка) прыгал и прыгал без устали, и наконец стало ему казаться, что скачет не он, а мальчишка в широких сапожках на тонких ногах и выгоревшей от старости коричнево-рыжей матроске. Севка не удивился, что вместо него здесь оказался Юрик. Отошел в сторонку (снова превратившись в Лодьку), Стал смотреть, как взлетает над упругими досками легонький, будто кузнечик, Юрик Кошельков.
Так все и должно было случиться! Они обязаны были снова слететься здесь, «братья-матросики»! И расчетливая равнодушная судьба тут ни при чем. Скорее уж это подарок того, не забывающего про Лодьку Старика у белой Башни…
Юрик подпрыгивал очень высоко, опускался на доски медленно, как летучее семя. При этом воротник у него неторопливо взлетал выше темени, открывая на спине четырехугольник чистой, не выцветшей материи.
Ярко-вишневый параллелограмм…
Лодьку резануло давней памятью. Отвердевший параллелограмм замер в воздухе, а сам Лодька снова оказался скачущим через веревку тринадцатилетним пацаном. Причем, озадаченным тревожной геометрической проблемой.
Взлеты и опускания замедлялись, а вишневый четырехугольник затвердел, принял строгие формы и повис на уровне Лодькиных глаз.
«Дзынь-нь!» — тонкой чертой натянулась его нижняя сторона. Резкой, как струна, первой догадкой. Линией, обозначенной буквами А и D. «Его потом донашивал мой сын…» Лодька хотел остановить, закрепить эту вибрирующую мысль-струну. Но на линию АD ахнул с высоты перпендикуляр. По нему увесистым железным шариком скользнула догадка номер два. Из точки В.
Латинская буква «бэ» в точности, как русская «вэ».
В — значит Волчок…
«Ну и что? Волчок же, а не…»
«Волчок — прозвище. А имя может быть любым. Значит, и…»
«Но Гольденштерн…»
«Мать с отцом вначале не были расписаны. Фамилия у Волчка могла остаться материнская…»
Если искомая точка лежит сразу на двух линиях, она может найтись только на их перекрестье…
Но здесь была не задача Варвары Северьяновны. И не геометрия морской игры «Острова», где пересекаются азимуты. И не книжка про поиски шпионов. Две линии пересеклись и дали центр проступившей в вишневом пространстве окружности, но центр этот обещал пока лишь малую надежду. И Лодька (он уже висел в воздухе неподвижно) отчаянно провел от разных точек окружности к центру еще несколько радиусов.
«Он изо всех сил запросился к отцу, когда узнал, что Лев Семенович именно здесь…»
«О жил раньше в Ленинграде…»
«Отец увез его отсюда сразу после войны. Возможно, в мае сорок пятого…»
«Потом он не отвечал, наверно, потому, что переехал в Лугу…»
Каждый радиус отзывался звоном, как велосипедная спица. И спицы утыкались в центр все чаще. Но центр по-прежнему обозначен был не одной, а двумя кривыми русскими буквами: МБ — «может быть…» А может и не быть!
И чтобы не стало этой неуверенной М, путь был один — короткий и щемяще-тревожный…
Преодолевая путы невесомости, Лодька развернул себя в пространстве и рванулся вдоль улицы…
Со стороны это выглядело проще: мальчишка будто замер на полсекунды в прыжке, извернулся прямо в воздухе и скачками понесся неизвестно куда.
— Сумасшедший, — сказала вслед рыже-кудрявая девочка Рита. (Потом она говорила так ему не раз, но это уже в другой, ненаписанной книге).
А Лодька мчался назад, к улице Казанской, и тоскливо понимал, что до разгадки — издевательски бесконечное время. Не меньше десяти минут. И еще — какой мучительной будет последняя минута, после заданного вопроса…
И ведь, к тому же, надо было на бегу приготовить этот вопрос…
Ни в коем случае нельзя дразнить судьбу. Спросить напрямую — как его зовут — это нарушить все приметы. Все равно, что вломиться плоскогубцами в ювелирную тонкость хитроумного механизма.
Может так: «А на какой улице он жил в последние дни перед отъездом?» Нет, все равно — плоскогубцы.
Или вот: «А он не говорил, не было ли у него здесь раньше друзей?» Еще хуже. Все равно, что изо всех сил дернуть судьбу за хвост… К тому же, он мог и не говорить. Чтобы тоже не дразнить судьбу…
Лодька так и не придумал вопроса. Влетел к Льву Семеновичу, уповая, что нужная мысль явится в последний миг.
Тот перекладывал на столе папки с фотографиями. Кажется, не удивился. Глянул, не разгибаясь.
— «Гарун бежал быстрее лани…» Правда, спасался от кого-то?
— Не…
— Однако я догадываюсь, что дома ты еще не был…
— Не был… Да вы не бойтесь, она разрешит… Я только хочу спросить…
— Подожди! — Лев Семенович выпрямился и с профессорским видом поднял палец. — Я сейчас сам угадаю твой вопрос. Психологический эксперимент…
Лодька досадливо дышал…
— Итак… Ты шагал домой, и вдруг твою жаждущую полного очищения душу обожгло: «А я ведь так и не услышал: считается ли, что порох он мне подарил? Если так, то можешь быть уверен: да, подарил. И еще подарю, если надо. Только самую малость и не для пальбы по своим ближним…
Лодька выговорил почти со стоном:
— Лев Семенович, спасибо. Только я не про то…
— А про что же? — кажется, ошибка слегка озадачила «психолога».
— Я… у вас есть снимки вашего сына?