Цунами
Шрифт:
Развернувшись, быстро пошел вниз по тихой улице. Чувство, что кто-то смотрит вслед, не покидало меня.
Но я привык доверять собственной интуиции – и не обернулся”.
Когда писатель кончил, за окном тянулись пакгаузы Павелецкого. Он встал, чопорно протянул ладонь. Все так же, пришепетывая, попрощался. Глядя, как он тащит по вагону дамский чемоданчик, я пожалел, что не узнал его имени. “Безжалостный романтик, редкая птица. – Взгляд прошелся по вымершим платформам. – Съест человека и не подавится”.
Хотя чем я от него отличался?
“Тоже собираюсь жить вымышленной жизнью”.
Раздался сухой щелчок – тот, кто смотрел в глазок, опустил шторку.
Я быстро вошел в квартиру.
В доме, где я очутился, дверей не было. Широкая прихожая перетекала в кухню, та открывалась в комнату, где стоял спальный помост и плетеное кресло. На стене – плоский экран, на котором отражаются голые ветки. Закуток через арку, вроде кабинета с выходом на балкончик.
Терракотовая плитка в ванной обжигала холодом. Крючок для полотенца пустовал. “Квитанция!”
Дрожащими пальцами вынул из кармана бумажку.
“Побывала на дне моря, потеряла хозяина – а белье дожидается”.
Я подошел к окну, осторожно выглянул. Из кухни открывался вид на советскую высотку, на фасаде которой лепились, как соты, десятки темных окон. В другом окне желтела церковь, виделось на дворе хозяйство – пирамиды кирпичей, верстаки, гнутые корыта. Черные бюсты апостолов, и как печально они смотрят на снег, мокрый.
“Привет, это Никола, – зачастил голос на автоответчике. – Перезвони, как вернешься! Уверен, что с тобой все в порядке”. (Звонки лифта, шум в холле.)
“Амигос! Крот на связи. Твой мобильный не отвечает. Позвони, когда слезешь с пальмы. Если жив, конечно”. (Общий хохот, звон посуды.)
“Говорит родная обезьяна. Почему не отвечает твой мобильный?
Перезвони срочно – у нас такие ужасы показывают!” (Плеск воды, музыка.)
Остальные сообщения состояли из коротких гудков.
Никто, кроме меня, не знал: человек, чей номер они набирали, мертв.
И что даже тела от него, наверное, уже не осталось.
“А они звонят, разговаривают”.
Я прислонился к стене – голые кирпичи выкрашены в серый цвет, холодно. И отчетливо понял, что скоро Никола, Крот и Обезьяна начнут на меня охоту. Чтобы предупредить удар, еще оставалось время.
День-два. Потом Красный Крест наведет окончательный порядок – в
Бангкоке уже тогда вывешивали на улицах списки. И он обнаружится по документам, живой и невредимый.
Чуть больше гостиничного, холодильник стоял под плитой. Внутри пара просроченных йогуртов. Высохший пармезан, полбутылки красного.
Поддон забит гнилыми лимонами.
Когда кофе сварился, в квартире запахло уютным, домашним запахом.
Тревога понемногу проходила, я снова выглянул на улицу. Во дворе два малыша катали снежную бабу, торчала из сугроба красная лопатка.
Азиат в робе все так же неподвижно стоял на тротуаре.
Только с другой стороны улицы.
…Проснулся, когда за окном сгустились январские сумерки. Тот промежуток времени, который всегда угнетал и опустошал меня. Именно в эти полчаса цвет снега становится светлее цвета облаков. И кажется, что небо и земля поменялись местами.
Я встал, прошелся по квартире. Что, если все это со мной было? В далекой, как вагон в середине состава, жизни, куда мне пришлось вернуться? Это банальное наблюдение, я знаю. Но банальности – это лучшее, что во мне осталось.
Жизнь тем временем пробуждалась. Из подъезда в подъезд прошмыгнула склещенная парочка. Подкатила машина – доставка суши. В окнах побежала гирлянда, зажглись абажуры.
Начиналось первоянварское похмельное застолье.
За стенкой проснулись тоже. Я услышал знакомые позывные, потом донеслась музыка, эстрада. Грохнуло сверху – раздвигали стол или ставили стулья. Мне даже померещился запах еды – что в квартире пахнет фаршированными перцами и ватрушкой.
Звуки и запахи вторгались в квартиру, окружали и проникали в меня.
И никакими дверями нельзя было от них отгородиться.
“Надо сходить в прачечную и получить белье”.
Так я решил для себя в тот вечер.
В шкафу висели свитера и рубашки на любой выбор. Шапочки и тюбетейки, азиатский какой-то балахон с кистями. Видно, что хозяин имел вкус к шмоткам, хотя и несколько необычный, пестрый.
На джинсах блестела вышитая змея с головой не то пса, не то волка.
Рубашку оставил свою, стал выбирать обувь – штиблеты, мокасины, черные остроносые туфли. Вспомнил пляж, сколько /там/ валялось обуви.
Сам я никогда не выбирал, что носить. Таскал первое, что попадалось под руку в семейном комоде. Никогда не задумываясь о том, как буду выглядеть. В торжественных случаях, когда мы шли куда-нибудь вместе, жена просто совала мне вещь за вещью. И меня это вполне устраивало.
Копаясь в шкафу среди чужой одежды, я почувствовал, что процесс мне нравится/./
//
Остановился на старых ботинках из коричневой кожи.
Что-то похожее, со шнурками на каблуке, я таскал в старших классах.
Пара осталась от отца, я страшно гордился. Как они вообще затесались в коллекцию? Застегнул черное, балахоном, пальто. Вязаный шлем с козырьком нацепил уже в подъезде.
И снова услышал на лестнице щелчок.
Все это время из-за двери напротив следили.
Цепочка следов уходила по свежему снегу. Где теперь мой писатель и его восточные фантомы? Такое чувство, что с утра прошло сто лет.
“А ведь он живет где-то рядом”.
Слева тянулась церковная ограда, и покосившиеся, в шапках снега, колонны задавали переулку четкий ритм. Тут же, за оградой, стаял трактор, торчали кресты.