Цунами
Шрифт:
Массируя и лаская ее тело, я посмотрел на небо, где все так же медленно, как снег, падали звезды. И, раздвинув ягодицы, засунул палец в задний проход.
Первый год после свадьбы мы с женой любили сравнивать наше прошлое.
По месяцам, с точностью до праздников и каникул. До улиц, по которым ходили, и кинотеатров, где смотрели “Кинг-Конга” и
“Человека-невидимку”.
Сопоставляя факты, я с удивлением понял, что жизнь, на первый взгляд такая пестрая и хаотичная, состоит из тесных тамбуров, переходов.
Узких коридоров, где мы из года в год топчем одни и те же шкурки от семечек.
“Это как два чертовых колеса, которые вертятся рядом”. – Она делала, как на физкультуре, “мельницу”.
“И ничего не видят”.
Тогда же я поймал себя на чувстве грандиозной утраты. Как будто мы переехали на новую квартиру, а барахло забыли. И начал скучать по вещам, которые нас окружали в юности. Они были неказистыми, эти вещи. Некрасивыми. Но живыми, теплыми. А теперь на смену пришли другие. Яркие и пустые, холодные. Не вызывающие привязанности или приязни.
К тридцати пяти годам мы ясно ощутили чудовищную пустоту, которая образовалась на месте прошлой жизни. Провал, пропасть. И что заполнить ее нечем. Как будто гигантская волна унесла целый мир.
Оставив на берегу яркие бессмысленные обломки.
И нас вместе с ними.
Страшно сказать, но даже города, в котором мы выросли, не осталось.
Тогда в каком-то веселом угаре мы стали составлять список исчезнувших предметов. Вещей, до которых так часто дотрагивались наши руки. Нам казалось важным воскресить тот мир. Зафиксировать, пока из пальцев не ушла последняя тактильная память. Вернуть часть тепла, которое каждый из нас отдает вещам в детстве. Заполнить пустоту, которая нас сжигала.
Мы занесли в список молоко в треугольных пакетах и стеклянные призмы с краниками.
Стакан с водой, где лежала ложка для соли, – размешивать в томатном соке.
Деревянные ящики из-под яблок – в кольцах стружки.
Я вспомнил оберточную бумагу с опилками – ее сворачивали в конус для крупы или песка.
Жена – шоколадное масло плитой размером с детскую могилку.
Разменные автоматы с мелочью в метро.
Кефирные бутылки с фольговой крышечкой и ящики из проволоки, куда их складывали.
Затянутые коричневой, с пузырями, клеенкой школьные доски.
Самодельные кляссеры, бывшие книги бухучета.
Кальку, на которой пекли шарлотку.
В юности жена выписывала журнал “Кругозор” с голубенькими пластинками.
Я вспомнил свои виниловые сокровища – “Вчера”, “Через вселенную”,
“Пусть будет так”.
Бобины с пленкой для катушечных магнитофонов.
Сами магнитофоны – “Маяк”, “Астра”, “Нота”, “Яуза”.
Солдатики – пластмассовые витязи, тачанка. И особенно зеленого лежачего снайпера.
Всплыла из памяти черная банка от монпансье, ее потом приспосабливали под карандаши.
Железный кошелек для мелочи – с ячейками, чтобы загонять в них монеты.
Синяя шерстяная буденовка со звездой.
Жестяные коробочки из-под зубного порошка, где потом хранились шурупы и гайки.
Пластиковый шеврон на рукаве школьной формы, который разрисовывали и отрывали в драках. Да и сама школьная форма.
Тяжелый и гладкий, как снаряд, сифон.
Промокашки с волнистым обрезом.
Деревянные прищепки, вечно пачкающие белье.
Шелковая авоська.
Эмалированные бидоны на три литра, с ними стояли в очередь к молочной бочке.
Кепка от солнца, тряпичная, с синим пластиковым козырьком, обычно треснувшим посередине.
Кассовый аппарат в городских автобусах, куда бросался пятак, и следовало отмотать билетик.
Кое-какие вещи для нашего списка мы встречали на барахолках. У друзей, въехавших в родительские квартиры, но еще не сделавших там ремонт. На витринах провинциальных магазинов. Натыкаясь на брошенные, никому не нужные предметы из собственного прошлого, я чувствовал обидную несправедливость. Как будто у пожилого человека расстегнуты брюки, а сказать ему об этом никто не может.
И неожиданно для себя стал скупать их.
Брал не торгуясь, где видел – на ярмарках, рынках. У старушек.
Подбирал на помойках. Вывозил от приятелей, говоря, что ищу старые предметы для театральной постановки. И те с облегчением избавлялись от родительского хлама, выбрасывать который мешала совесть.
Или память, не знаю.
Нужно прекратить их физическое существование, подсказывал внутренний голос.
“Ты должен совершить обряд погребения”.
“Уничтожить форму, которая давно лишилась смысла”.
“Освободиться от прошлого”.
Одну за другой я выносил вещи за дом, на пустырь. Сваливал у старой голубятни, обливал бензином. Плавясь в огне, старые вентиляторы превращались в скульптуры Ольденбурга. Рассыпалась в прах синяя олимпийка, оставляя на земле черный позвоночник молнии.
Чем больше я уничтожал, тем ярче и величественней сияли вещи в моем сознании. В моей памяти. Тепло, которое они/ /излучали по ту сторону реальности, казалось постоянным, вечным. И никакая реальность/ /не могла заменить его магического свечения.
Сколько времени мы провели на дне? Долго искали на берегу мотороллер
– пока она не присела по нужде и не увидела, как блестит в кустах подножка.
Стала делать фонариком знаки.
– Сюда нельзя, – услышал, приближаясь, смущенный голос. Двумя движениями натянула трусы, опустила юбку. И я понял, что эти интимные бытовые звуки возбуждают меня еще больше.
Стали толкать мотороллер по песку. Наконец вышли на тропинку и, вихляясь, тронулись. На бетонке левой рукой жена обхватила за живот, правую засунула мне в шорты. Я прикинул, сколько осталось до нормальной кровати.