Циклопы
Шрифт:
Борис увидел себя на даче... Знакомой каждой травинкой, пробившейся сквозь каменные плитки дорожек.
Завянь стоял за смородиновыми кустиками между грядок. Отличная погода с авансом на тепло. Вдоль забора золотятся березки, низенькие елочки листвой усыпали. Красота! Живот и спину прикрывает любимая вязаная душегрейка в оленях, лысину греет верная шапочка с помпоном. Вчера застиранные треники нигде не жмут...
В заскорузлых руках, не признающих всяческих дамских перчаток, умело и уверенно запорхала острая лопата. Недавняя морковная гряда готовится под зимний отдых.
«Клубни георгинов надо бы выкопать, перенести в подвал до холодов...»
Завянь идет по дорожке вокруг большого, знатно пожившего дома в два этажа с мансардой. Пробирается под окнами к пожухлой, тронутой недавним ночным заморозком клумбе. Окно кабинета, откуда так приятно видеть пышное летнее цветение георгинов, раскрыто. Дед утром в кабинете накурил - топор повиснет, две створки настежь распахнул, переоделся в рабоче-огородную одежонку и пошел проветриться на свежем воздухе, лопатой помахать.
Из кабинета доносятся голоса.
Непривычно низкорослый Завянь стоит под подоконником, напрягает слух...
Внук с женой приехал! Ромка с Нонкой.
Странно, что гудения автомобильного мотора не было слышно. На электричке, что ли, прикатили?
Наверное. Доехали на электричке, прошли на участок - дедушка в дальнем углу, в огороде ковырялся, вот и не увидели его ребята.
Дед уже собрался подтянуться к подоконнику, крикнуть: «Здорово, шельмецы! Чего ж не позвонили, я б чайку сварганил...» Услышал:
– Ром, в верхнем ящике смотри, - командовала Нонна.
– Он с ними каждое утро работает, далеко не убирает.
– Да я искал уже!
– рассерженно шепчет внук.
– Погляди на полках. Две синие папки!
Слыша, как в комнате шуршат бумаги и позвякивают падающие карандаши, Лева-Завьялов обмер.
В нескольких метрах от него творится гадость! Обыск. Роман и Нонна обшаривают стол и полки шкафа, разыскивая мемуары.
Несколько лет назад, когда опомнился после смерти жены Любушки, Лев Константинович засел за мемуары. Каждое утро спускался из спальни на втором этаже в кабинет, разбирал старые тетрадки дневников, делал выписки и правки, собирал листочки по двум синим папкам - «Нужное», «Необязательное». Делал это для себя. К издателям не торопился. Пошутил, правда, на последнем слете ветеранов, что собирается прославиться...
– Ром, да нет их негде!
– Хриплый голос Нонны прошелся по нервам тупой пилой.
– Ищи, Нонка, ищи!
– сипел внучок.
– За рукопись вместе с дневниками заплатят больше!
– Да пошла она к черту, эта рукопись! Запалим халабуду со всем барахлом! Знаешь, сколько Ничкин за участок предлагал?!
В груди у Левы-Бори помертвело. Сосед нувориш Захар Ничкин уже дорожку к дыре в заборе протоптал, уговаривая Константиныча участок уступить.
– Нонна!
– Я двадцать восемь лет Нонна! Вот зажигалка.
– А если дед наверху спит?!
– испуганно прошептал Роман.
– И черт с ним! Хватит старому маразмату небо коптить! Сваливай бумаги на пол...
Константиныч медленно повернулся, скребя плечом о стену, пошел к крыльцу...
«Дождался благодарности от внука, - сверлила сердце мысль, - дождался... Спалить меня решили... Вместе с фотографиями Любушки... вместе с памятью».
Пошатываясь, он взошел на крыльцо, попробовал утихомирить громыхавшее о ребра сердце...
Старинный шелковый ковер кабинета засыпали бумаги, вытряхнутые из ящиков стола. Два молодых вандала громили ПАМЯТЬ, Нонна поджигала свернутую в рулон бумажку.
– Что делаешь, шалава?
Тихий голос Константиновича прозвучал как выстрел.
Нонна дернулась, суматошно затрясла чуть занявшейся бумажкой... Внук испуганно отскочил, создавая между собой и дедом преграду из стола.
– Спалить меня решили?
– Дедушка, ты все неправильно понял!!
Идиот. Всегда был идиотом и бесхребетной сволочью, лентяем и слюнтяем. С самого малолетства в истории влипал.
Да только дед надеялся, что поумнеет, повзрослеет - выправится. Не сам, так умная жена направит.
Напрасно. Напрасно возлагал на Нонну. Ей деньги глаза застят. Соседи по городской квартире намекали - наркоманка Нонка. Как только Константиныч всесезонно на дачу перебрался, квартиру превратила в сущий притон.
Сухая, тощая, с провалившимися под густые брови глазами, внучатая невестка смотрела на деда загнанной в угол пантерой. Облизывала губы и молчала - поумней внучка была.
– Пошли отсюда вон, - стискивая кулаки, прошептал Лев Константинович.
– Сегодня же поеду к нотариусу, переоформлю дачу на Ирину.
– А ей не жирно будет?
– сипло усмехнулась Нонна.
– Хату - ей, дачу тоже ей...
– Заткнись, дешевка! Вон отсюда! Вон!
– Старик затопал ногами.
Внучатая невестка мрачно и многозначительно поглядела на мужа и с места не сошла. Если бы Роман не стоял возле железного оружейного ящика, Лев Константинович достал бы оттуда наградной ТТ и выгнал обнаглевших мерзавцев под пистолетным дулом!
Но Роман не двигался. По изжелта бледному, одутловатому лицу внука стекали крупные капли пота, посеревшие губы поджались в неприятную упрямую щель.
– Ах ты кры-ы-ыса...
– пораженный страшной догадкой, прошептал Лев Константиныч.
– Чего удумал...
Крысиная порода атакует стаей. По приказу вожака. Когда почует кровь - уже не остановишь.
Нонна чуть двинулась. Лев скосил глаза: мягкий сапожок невестки прижал к ковру его валяющийся паспорт.
– Стоять, шалава!! Дернешься, порву кадык руками!!
Невестка замерла. Про деда знала много.
Не поворачиваясь к двум родственникам спиной, бдительно приглядывая за малейшим жестом, мимикой, Лев Константинович допятился до крыльца и только там перевел дух.