Чтение онлайн

Когда Влад вошел в его кабинет, тот одной рукой печатал на машинке, а другой, прижимал к уху телефонную трубку. Не отрываясь от своих дел, он кивнул Владу и показал три пальца, намекая на то, чтобы он подождал три минуты.

Закончив разговор, Всеволод отстучал на машинке последнюю строку и вынул лист.

— Я сейчас, заскочу к главному, подожди.

Вернулся он минут через десять.

— Фу, ну и запарка, покормиться некогда, — вытирая вспотевший лоб, сказал он. — Здорово, Влад. Принес рассказ?

— На мои рассказы начальник наложил вето и объявил окончательный приговор: «Не публиковаться!» И приговор обжалованию не подлежит, — усмехнулся Влад, а потом сказал серьезно: — Сева, есть разговор, только давай отсюда вырвемся — твои коллеги поговорить не дадут.

— Я же на службе, товарищ старшина.

— А я тебя не к девочкам зову, а остановить гильотину над головой человека, и на это дело у нас с тобой времени — сутки. А если не сможешь... подонки мы с тобой, Сева. Понял?

В голосе Влада было столько твердости и решительности, что Сева, выслушав его, сразу сказал:

— Ну чего тогда развалился? Пошли, — позвал он, снимая с вешалки куртку.

Они дошли до парка, где во всей своей красе буйствовала осень, и сели на лавочку у органного зала.

— Я, Влад, грешным делом подумал, что ты с милицией распрощался, — начал Сева.

— К этому все и идет, — ответил Влад. — Я собираюсь подавать рапорт об увольнении, а пока должен спасти парня.

— Что, очередной уголовник покаялся в грехах?

— Заканчивай, Сева, эти подъезды, — разозлился Влад. — В чем они должны покаяться? В том, что товарищи из зданий с вывесками и флагами сделали из них зеков? Ты никогда не задумывался, что вот родился ребенок, ну ангелочек прямо, на него наглядеться не могли, он рос, все ему радовались и вдруг вот те на... Был ангелочком, а превратился в подонка. А почему он стал им? Да потому, что ему жизни не давали, за человека не держали. «Щенок», «придурок», «паразит», «засранец» — эти слова были для него привычными. Тебе не приходила в голову мысль, откуда на чистом листе появляются грязные пятна? А ребенок схож с чистым листом бумаги.

— Тебя послушать, так получается: все кругом звери, пацанам ломают жизнь, судьбы им калечат. А у меня письма в ящике лежат. Люди пишут: боятся вечером на улицу выйти, дрожат, как осина, распустили, мол, молодежь. Напоминают про бунт в Курчатовском, про разбитые троллейбусы. Что, де, сюсюкаемся с ними, вот они и выросли подонками... — Всеволод закурил.

— Послушай, откуда это ползучее гадство? Все словно озверели. Пацаны никому не нужны. В детдоме важны только бумажки, матери становятся акулами, готовыми сожрать своих же собственных детей, а все вокруг делают вид, что с детишками все нормально, ну иногда проявят милосердие, поднесут небольшие подарочки. Это у нас называется: «За детство счастливое наше спасибо родная страна». А им надоело быть голодными и вечно битыми. Они вышли стаей озлобленных волчат на улицы и кидаются на людей. И тут школа, что их уродовала, общество, что их травило, да и родители, что калечили, стали кричать: «В клетки их, пусть меж собой грызутся!» — Влада словно прорвало. Он говорил горячо, страстно, выплескивая из себя давно наболевшее, осознанное, выстраданное такому же неравнодушному человеку, как он. — Кто защитит их? Ведь добрых душ на всех не хватит. А остальным наплевать. Сегодня пацаны — еще малолетки, а завтра могут стать, да что там говорить, уже становятся уголовниками, матерыми рецидивистами. Я вот сам себя чувствую каким-то винтиком в страшной, чудовищной машине, уродующей пацанов, калечащей их души. Борьба с безнадзорностью и детской преступностью... С кем боремся? С пацанами?

— Да не с пацанами, Влад, а с их отклонениями, — уточнил Всеволод.

— А откуда они, эти отклонения? От сырости, что ли? От семьи, от школы, от нашей системы! — убежденно произнес Влад.

— И что же ты предлагаешь?

— Что? Да чтобы были любящие родители, добрые учителя, внимательные воспитатели, думающие милиционеры...

— Ну ты хватил, — улыбнулся Всеволод. — В России бардель такой... Она, как от чумы, бьется в лихорадке.

— Да пойми же ты, дети не виноваты, что родились в этой стране. И сегодня им нужно радостное детство, а не завтра.

— Ну, не так мрачно, Влад. Я верю, что многие из них станут нормальными гражданами. Вспомни, в августе у Белого дома стояли пацаны, которые сделали свой выбор. Да и ты не дашь им пропасть поодиночке. Как там говорится: на таких чудиках Земля держится, — сказал Сева и похлопал Влада по плечу.

— Знаешь, — сказал Влад, тяжело вздохнув, — я тоже сдавать стал. Иногда мне кажется, будто я раньше жил в каком-то добром племени. И вот пришел в город, став чужаком в той среде, в которую окунулся. Я жил со своей верой, а им плевать на мою веру, они хотят меня переделать, ломают и бьют по самым ценным чувствам: любви, дружбе, вере и доброте. Когда я шел в милицию, то думал, что буду защищать закон, а послужив немного, понял, что порой те, кто пригрелся у закона, подонки всякие, сами нарушают его. Я стал ненавидеть эту службу из-за этих подонков, из-за тех, у кого власть, ментов гнилых. Чтобы не прослыть среди них чудиком, вроде как с прибабахом, я сам стал нарушать закон. И если все в ногу, то и ты должен с ними шагать. Но вдруг однажды почувствовал себя подонком и мразью. А я не хочу этого. Как трудно быть милиционером и как легко стать ментом, особенно в этом прогнившем приемнике!..

— Уходи, ты и так уже нахлебался, — посоветовал Всеволод. — И хватит тебе «риска и тревожных будней». Армия тебя наградила переломом позвоночника, а милиция — ранениями. Давай к нам, ты же можешь писать. Хотя у нас тоже неспокойная работа. Но я знаю, что ты неприспособлен к спокойной жизни.

— Да я вот тоже думаю, что пора уходить, — вздохнул Влад. — Только вот пацаны... Один мне так и сказал: «Вы уйдете, а как мы?..»

— Подожди, подожди, но ты же всех не прикроешь? Сколько их по детдомам и интернатам!

— Я, скорее всего, в свой интернат пойду. Я думаю, что пацанов надо сначала воспитывать, чтобы они не попадали в приемники, «спецухи». Это лучше, чем их видеть, как говорят чинуши, «социально опасными». И потом там еще работают те, кто меня воспитал. Я их до сих пор помню. Они были для нас не воспитателями, а старшими друзьями. Они верили в нас и передавали нам эту веру, чтобы мы с ней прошли по жизни.

— Ты веришь, что там ничего не изменилось, в твоем интернате? — удивился Всеволод.

— Знаешь, верю! Это самое страшное — жить без веры. Жизнь делают люди. Я считаю, какие люди, такое и время.

— Что ж, Влад, я верю в тебя, а с милицией ты развязывайся.

— Вот помогу Саньке и подам рапорт. Всеволод, тут такое дело, парень один...

И Влад рассказал ему о Саньке.

Всеволод слушал его внимательно, и по тому, что он стал чаще курить, Влад догадался, что судьба Саньки взволновала его.

— Влад, я постараюсь тебе помочь! — сказал Сева, дослушав его рассказ.

— Не мне, а Саньке надо.

— Я помогу вам, — уточнил он.

Они попрощались, и старшина поспешил в прокуратуру.

«Только бы Давыд Леонидович был на месте», — думал Влад. Подходя к мрачному зданию прокуратуры, он заметил в дверях знакомую фигуру.

— Давыд Леонидыч! — окликнул его Влад и побежал ему навстречу.

Седовласый мужчина в роговых очках, с посеребренными усами и волевым подбородком оглянулся и, улыбаясь, протянул руку подбежавшему Владу.

— Ты ко мне? — спросил он. — Извини, но я сейчас уезжаю. Приди завтра. Поговорим. Хорошо?