Чудодей
Шрифт:
Потом он изумлялся изобретательности ума Пифагора. Этот Пифагор открыл, что сумма двух квадратов, построенных на двух сторонах прямоугольного треугольника, равна квадрату, построенному на третьей нижней стороне его. Какой нормальный человек додумался бы до этого? Станислаусу доставляло удовольствие бродить по следам древних ученых. Он радовался, глядя, как зажженные ими огоньки прокладывали светлые тропы в темном невежестве человечества.
Но жизнь не оставляла в покое Станислауса, нет, не оставляла. Она постучала в его дверь и послала к нему хозяина с коричневой униформой и зелеными обмотками в руках. На первое время хозяин принес ему свои вещи. Станислаус должен, мол, отправиться на учение. Хозяин сам обмотал ему икры серо-зелеными обмотками. Он не жалел на него труда. В новом наряде Станислаус походил на ястребенка, выпавшего из гнезда: вздутые бока, сухие икры.
Так вот что такое учение: они построились на спортивной площадке. Штурмовик с бивнями стал против строя. Все стояли хорошо, только Станислаус стоял не по правилам.
— Живот выпятить! Живот втянуть! Отправляйся назад в чрево матери, пусть она тебя переделает!
Они лежали на животе и метали деревянные гранаты в кротовые норы.
— Бей французов!
Деревяшка не повиновалась пекарским рукам Станислауса, два раза она пролетела мимо кротовой кучи, а в третий — попала в кривую лодыжку лающего штурмовика. Он оскалил свои бивни, хрюкнул, плюнул и наконец закричал. Он превратил Станислауса в червяка, он скомандовал ему проползти на животе через всю спортивную площадку.
— Целуй землю, медведь!
Станислаус потел и давал себе клятву: лучше скитаться по дорогам!
Когда их рассчитали по отделениям и приказали ориентироваться в походе по компасу, Станислаус, как был, двинулся через поле в город.
— Эй, куда?
— Я выхожу из отряда!
Он побежал. Одна обмотка размоталась и, пыля, волочилась за ним. В лесочке он размотал обмотки, перебросил их через сук и там же кинул коричневую блузу хозяина. Ветер ворвался в нее и надул пузырем.
— Ты сбежал от них? — спросила хозяйка, увидев Станислауса в нижней сорочке.
— Не по мне это дело, — сказал Станислаус. — Я ухожу!
Она не дала ему связать узелок с вещами. Он хочет умереть где-нибудь на сеновале, как ее ученый сын? У нее хватит места для всех — и марширующих и немарширующих. Несмотря на вечный кашель, она оказалась отнюдь не сломленной женщиной, не получеловеком, нет!
— Вопрос в том, могу ли я тебя оставить здесь, — сказал хозяин. Он трижды тыкал вилкой в ломтик колбасы и все никак не мог ухватить его.
Хозяйку сотрясал кашель.
— Кхе, кхе, вопрос в том, все ли в мире пошло насмарку. Кхе, кхе! — Она вытянула из-под нагрудника тоненькую брошюрку, на которой красными буквами было напечатано: «Долой милитаристов!»
Хозяин побледнел.
— Откуда это у тебя?
— Кхе, кхе, твоя книжечка из далеких времен. Она лежала в моей корзинке с шитьем. Вчера я прочитала ее.
— Солдатский хлеб — это не война! — крикнул хозяин, не зная, что сказать. Он схватил брошюрку и выбежал вон.
Хозяйка взяла руку Станислауса в свои.
— Кхе, кхе, никто не может отнять у меня право иметь сына!
Станислаус остался. Хозяин больше не стучал в дверь его каморки.
На другой день Станислаус пошел к жене Густава. У него было такое чувство, точно он должен просить у нее прощенья. Жена Густава выехала. На дверях квартиры висела табличка с чужой фамилией. Вокруг таблички наклеено множество круглых разноцветных бумажек с призывами: «Жертвуй на дело зимней помощи!», «Жертвуй на национал-социалистские благотворительные цели». «Просить милостыню и торговать в разнос запрещается!» Станислаус вдохнул запах половой тряпки, и ему показалось, что по лестнице поднимается Густав в своей поярковой шляпе с опущенными полями. Внизу на дворницкой доске имя нового жильца еще не было занесено. Там еще значилось: «Густав Гернгут, четвертый этаж, налево». Станислаус прочел и проглотил слюну. Просить прощенья было не у кого.
39
Боги учености отказывают Станислаусу в своей милости, он вновь посвящает себя поэтическому искусству, и в облаке мучной пыли ему является трепетная лань в образе молодой девушки.
Хозяин больше не стучался в дверь к Станислаусу, но наступила весна, и любовь опять постучалась к нему. До окончательного экзамена по заочному обучению оставался еще всего только год, один спокойный год занятий, но пришла она — любовь. Она не дожидалась, пока он скажет «войдите!»
Дверь пекарни широко раскрылась, точно три человека собирались шеренгой войти в мглистое помещение пекарни. Тяжело ступая, шагнула через порог толстая женщина. Она держала перед собой лоток с пирожным тестом и была вся багровая, потная, пыхтящая. Лицо ее выражало доброту, черные глаза смотрели ласково и умоляюще: не сердитесь, мол, на меня, это все железы, полнота ведь от них. Женщина искала глазами, куда бы поставить лоток с тестом. Станислаус, желая помочь, подскочил и за спиной ее увидел молоденькую девушку. Современного вида, тонкая в талии, смуглая, с вьющимися волосами, девушка стояла за широкой спиной своей толстой матери.
— Хайль Гитлер!
Это крикнул прохвост Хельмут и поклонился. Женщина кивнула. Девушка улыбнулась, показав при этом золотой зуб. Хельмут, этот мотоциклетный болван, мгновенно обтер фартуком табуретку и предложил дочери сесть:
— Прошу! Мы еще никого не съели, го-го-го!
Мужчины делали все, чтобы мать и дочь чувствовали себя, как в собственной кухне, окруженные предупредительной заботой и услугами мужских рук. Девушка живо переводила глаза с одного на другого, с предмета на предмет, не хотела никого обидеть, была внимательна, щедро оделяла всех взглядами своих карих глаз и поблескивающими золотом улыбками.
Хельмут держал на вытянутой руке опорожненный лоток, подбрасывал его в воздух и ловил тою же рукой. Все могли убедиться, какой он ладный парень. Даже низенький молчаливый Эмиль преобразился. Не прерывая работы, он повернулся спиной к стене; он не хотел быть невежливым по отношению к женщинам и, кроме того, хотел оградить их от вида своей бедной увечной спины.
— Ты видел когда-нибудь, Эмиль, как на скорости в девяносто километров берут вираж?
— Нет!
— А я вот брал, — бахвалился Хельмут.