Чтение онлайн

Станислаус вновь углубился в свою книгу о мире, о земле и людях. Он вновь принялся научно исследовать все предметы и явления. Кусты сирени, оказывается, цвели только затем, чтобы производить семена и размножаться. И аромат их предназначается не для людей, а для самых обыкновенных ночных жучков и оплодотворителей. Человек движется среди цветов, плодов и живой твари, берет себе все, что может ему пригодиться, и все, что ему нравится. Он берет у коровы молоко и пьет его, берет у птиц яйца и ест их, сдирает шкуру с животных и одевается в их меха. Человек на земле поистине паразит и потребитель, и давно ему пора развиться в существо одухотворенное. Но на этом пути ему, пожалуй, немало мешает любовь.

— Что ты думаешь о любви, Людвиг?

— Болезнь подростков.

Неглупо сказано; такое мнение подтверждает научные изыскания Станислауса.

— Как приспичит, я и женюсь. На одну ночь, без всяких законов и бумажной канители. Человек — вольная птица.

— А без хлеба все-таки не проживет, — вмешивается Густав.

— Проживет! — Людвиг, жуя завтрак, вскочил, изо рта у него фонтаном разлетелись крошки. Густав опустил ниже свое забрало.

— Что-то не похоже на то, что ты питаешься одними кухонными запахами, полным солнечным затмением и сушеным громом с молнией.

И в самом деле, аскетом и человеком разборчивым в еде Людвига нельзя было назвать. Брюки туго обтягивали его зад, а вмятины, которые он оставлял на своих креслах, точнее — мешках с мукой, с каждым месяцем становились глубже.

Людвиг не то чтобы просто вспылил или заупрямился. Он не доел свой завтрак, сел на ближайший мешок с мукой и закурил. Он чувствовал себя непонятым и опечалился.

— Придет день, когда ты откроешь газету и прочтешь: «неизвестный убил канцлера». Тогда знай, что это я. Я вас освобожу, рабы закона, и моя голова ляжет на плаху во имя высшей свободы.

Глаза Людвига наполнились слезами. Печаль не пощадила даже его стеклянный глаз. Станислаусу стало жалко Людвига.

Пришла осень. Серая пелена оплела землю. Стаями летали вороны. Со всех сторон надвигались дожди. Деревья, раскачиваясь под ветром, сбрасывали с себя листву. Пекари пекли солдатский хлеб. Солдаты ели этот хлеб и уже успели научиться, как в рукопашном бою убивают человека. Ур-ра!

Станислаус открыл существование библиотеки. Он читал так, как ест голодный, которого поселили на складе съестных припасов. Были книги, сплошь заполненные стихами, и книги о человеческой душе и других незримых вещах. Но Станислаус читал также и книги о выращивании породистых свиней, и о «правилах поведения в светском обществе», и о путешествиях на оленях, и о конькобежном спорте. Ему все было интересно, и в голове у него образовалась полная мешанина. Он ни с кем не соглашался и всех оправдывал. Ему нравилась и язвительность Густава и протест Людвига против каких бы то ни было законов. Людвиг не признавал даже самых простых правил. Например, он не считал нужным постучаться, прежде чем войти в каморку Станислауса.

— Одолжи мне пять марок. Заработок мой прожит.

Станислаус одолжил ему пять марок.

— Понимаю, ты собираешься купить себе модную шляпу. Наступает осень.

— Шляпу? Шляпы мне идут, как корове седло. Я собираюсь жениться. Это произойдет сегодня вечером!

Наутро место у бадьи Людвига пустовало. Людвиг снарядился в путь. Зубная щетка и расческа выглядывали из верхнего кармана его куртки. Боковые карманы Людвиг набил подстилками для сидения и сна. Это были газеты, серые, замасленные, жирные — печать вся стерлась.

— Собрался, как я понимаю, к своей новобрачной? — сказал, увидев его, Станислаус.

— Стану я накладывать на себя путы. Я должен идти. Тебе известна моя высокая задача.

— Значит, ты не женился, да еще и мои пять марок промотал?

— Младенец, уличные девки не дают сдачи! Твои гроши я вышлю тебе с процентами и процентами на проценты, как только порешу Гитлера.

— Тогда тебе снимут голову и нечем будет помнить о моих пяти марках. — Станислаус, расставив ноги, прикрыл собой дверь.

Людвиг переменил тон. Он порылся в брючном кармане.

— Я облегчил жизнь тебе и другим.

— Вот как?

— Теперь ты можешь мочиться где только тебе вздумается!

— Вот как?

— Ты решился бы когда-нибудь помочиться у памятника на рыночной площади, под Фридрихом Великим, сидящим верхом на коне?

— Что-о?

— Полицейский застукал меня на этом дело. Он упал, как брошенный мешок. — Людвиг вытащил из кармана что-то блестящее, металлическое. Не деньги. Кастет. Он поднял руку. Кастет блеснул… — Прочь с дороги! Благодетели человечества живут неопознанными.

— Ты удивительно похож на них!

Жилы на лбу у Людвига набухли от гнева.

— Дорогу, раб мамоны!

Людвиг кинулся на Станислауса и проскочил у него между ног. Станислаус упал. Людвига и след простыл.

Приближалась зима. Станислаус шел по парку. Без всякой цели. Был вечер. На знакомом кусте сирени комками лежал снег. На нижних ветках сидел, нахохлившись, черный дрозд. Скамья исчезла. Ее унесли куда-то под крышу. Зачем ей, в самом деле, без толку пропадать? Нет такой горячей любви, которая могла бы растопить снег на скамьях в парке. Корзина для бумаги осталась. В ней лежал снег — мягкий снег и ничего больше.

Для начала он прочел достаточно и теперь решил сам написать роман. Местом действия выбрал Италию, ибо последняя книга, которую он прочел, была о стране по ту сторону Альп. Герой, благородный мужчина и благородный человек, влюбился в чахоточную певицу; у певицы был грудной голос. Станислаус описывал ее ужасную болезнь. Гнойные очаги под платьем в цветах! Когда Станислаус вслух прочитывал себе написанное, оно звучало как введение в медицинский труд.

Нет, это не дело. Уж лучше сначала наделить героя благородством и великодушием. Пусть герой любит голос, только голос певицы, и больше ему ничего не нужно.

Двое в высоких сапогах вошли в пекарню. Они встряхивали красными кружками-погремушками для сбора денег, раз в десять больше детских денежных копилок. Речь, кстати, шла не о детской игре. Вместо привета сборщики вскинули руку вверх, щелкнули каблуками и скомандовали:

— Жертвуйте в фонд зимней помощи!

Густав сдирал с рук клейкое тесто, из которого пекли солдатский хлеб.

— Зимней помощи?

— Газет не читаешь?

Станислаус мог бы засвидетельствовать, что Густав прочитывал газету насквозь и после этого всегда доброжелательно высказывался о «наших плодотворных временах». Но вот Густав вспомнил, что это за зимняя помощь.