Чтение онлайн

Опьянев, он становился жестоким и страшным, часто кричал, что устал от самого себя, и у него уже нет сил жить, и что для меня будет лучше, если он немедленно умрет. Затем, опьянев еще сильнее и разгорячившись, он вытаскивал из шкафа небольшой флакон размером с большой палец. Он кричал, что во флаконе находится яд. Тогда я не мог понять, почему отец жил, храня такую страшную вещь, но сейчас, когда я оглядываюсь назад, меня не оставляет странная мысль о том, что, возможно, именно благодаря тому флакону с ядом он и мог жить. Как ни парадоксально это звучит, он, вероятно, жил, решив вынести столько страданий, сколько сумеет, поскольку знал, что, проглотив тот яд, может мгновенно умереть и прекратить мучения.

Когда отец напивался до бесчувственного состояния, он становился совершенно беспомощным, и в такие моменты у него был вид человека, готового принять роковое решение. В подобные минуты у меня не оставалось даже времени подумать, насколько глупо выглядит мое поведение. Ни о чем не спрашивая, я просто вцеплялся в его руку, в которой он держал флакон с ядом, так чтобы он не мог его передвинуть, и с криком: «Папа, не умирай!» вставал перед ним на колени и тер ладони друг о друга [13] , умоляя его не пить.

В нашей комнате поднимался шум, и тогда хозяин дома рывком открывал дверь и, перемежая свою речь руганью и проклятиями, орал отцу: «Заткнись! Если хочешь умереть, выпей наконец крысиный яд и сдохни!» Когда отец так напивался, именно этот человек обзывал его бродячей собакой, слоняющейся в переулке, это он давал мне, ученику шестого класса, совет — не приближаться к отцу, и это он говорил, что у него есть хорошая идея, как одним ударом избавить отца от плохой привычки пить.

Только когда отец увидел, как я, послушавшись глупого совета хозяина дома и напившись, расставался со своим скудным ужином, он пришел в себя. После того случая, хлебнув лишнего, он уже не грозился, что хочет немедленно умереть, а лишь пил водку и, тяжело вздыхая, говорил мне, что мы с ним самые одинокие, печальные и жалкие люди на свете.

У отца была передвижная лавка — синий однотонный грузовик, покрытый вмятинами, словно скомканный лист бумаги. В нем он в течение всего года продавал разнообразные фрукты и ягоды. Отец торговал целый день, и только около десяти часов вечера, когда по улицам бродили одни лишь пьяницы, еле державшиеся на ногах, он обычно готовился закрывать лавку.

В ту роковую ночь, о которой рассказывал полковник Квон, подгадав время, я пошел помогать ему — укладывать непроданные яблоки, груши и другие фрукты обратно в ящики. Класть надо было осторожно, чтобы не побить фрукты, поэтому я, невольно вздыхая, бережно переносил их в ящики. Заметивший это отец тут же пресек все мои вздохи, заявив, что и у фруктов есть уши. Из-за того что приходилось быть аккуратным, дело продвигалось медленно, и я еле управился за двадцать минут.

— Что это сейчас находится в руке школьника, которому не нравилось держать даже карандаш? — шутливо спросил отец, заводя машину и трогаясь с места.

Не понимая, к чему он это говорит, я посмотрел на него, а затем перевел взгляд на ложку в своей руке.

— А, это? — сказал я, сообразив, о чем он спрашивает. — Сегодня по телевизору выступал экстрасенс Ури Геллер. Когда он со словами «Согнись, согнись» потер пальцем ложку, она внезапно на глазах у всех резко изогнулась. Оказывается, силой мысли можно сгибать предметы — такую способность человека называют психокинезом.

— По телевизору, — уверенным тоном начал отец, — в основном передают одно вранье. Так что, что бы там ни показывали, никогда не верь. Это все обман.

— Как бы у него получилось обмануть, — недоверчиво спросил я, — если внимательно смотрели не один или два человека, а люди всей страны? И это еще не все! Говорят, что, если сконцентрироваться, можно сделать так, что из руки, — тут я показал отцу свою ладонь, — будет исходить энергия. Удивительно, на какие вещи она способна: ведь даже просто пальцами согнуть ложку не так-то легко.

С этими словами я нажал сильнее, и ложка немного изменила свою форму. На мгновенье мне показалось, что если я приложу чуть больше силы, то смогу согнуть ее так же, как это сделал Ури Геллер.

— Может, тебе одолжить немного моей суперсилы? — пошутил отец и засмеялся. — Ну, чтобы ты смог с легкостью согнуть ее.

— Самое важное здесь, что к ложке только слегка прикасались, а согнули ее лишь силой мысли. Мыслью! Ури Геллер согнул ее лишь силой мысли. Сломанные часы он тоже починил силой мысли. А еще он сказал, что если попрактиковаться, то любой сможет сделать это. Интересно, это правда или нет? — спросил я отца.

— Ну, — сказал он, продолжая смеяться, — для этого не надо практиковаться, если есть деньги, то все можно сделать. Если обладаешь такими необычными способностями, их стоит использовать, например, чтобы угадать выигрышные номера олимпийского лотерейного билета. А чего ты добьешься, согнув обычную ложку?

Выехав с рынка, он покатил по широкой улице. Ночная дорога была пустынной.

— Вы говорите, что с помощью денег можно все сделать, но это не так, — возразил я отцу. — Ведь как бы ты ни был богат, невозможно отправиться в прошлое. А мне хочется отправиться туда, — заметил я и, схватив ложку левой рукой, стал мягко поглаживать перемычку большим и указательным пальцем правой руки. «Ложка ведь не станет смеяться надо мной?» — пронеслось у меня в голове.

— Почему юноша, которому едва исполнилось пятнадцать, хочет попасть в прошлое, точно взрослый мужчина, у которого на то есть множество тайных причин? — улыбаясь, полюбопытствовал отец.

— Мне бы хотелось оказаться в том времени, когда я должен был родиться, — ответил я со всей серьезностью. — Разве вам неинтересно? Мне вот очень интересно. Например, где вы были тогда, с кем и что делали?

Отец, перестав улыбаться, несколько раз притворно кашлянул, словно поперхнулся. Я сделал вид, что не заметил этого, и, сконцентрировавшись на ложке, стал мысленно произносить: «Сгибайся, сгибайся».

— Ну, что может быть такого интересного в прошлом? — сказал отец, оправившись от моего неожиданного вопроса. — Я уже тогда, наверно, дружил с сочжу. Ну что, когда приедем домой, пропустишь со мной рюмку, а?

— Я завязал, больше не пью.

— Только тогда, — наставительным тоном произнес отец, — когда пил по-настоящему, имеешь право говорить, что завязал. Должен сказать, что пил ты совершенно неправильно. Я научу, как надо пить, чтобы потом тебя не рвало; ну что, пропустим по рюмке, а?