Чикаго
Шрифт:
— Какой осел! А тебе не приходило в голову, что он будет проверять твои результаты?
— Но в других работах он часто просто просматривал цифры. И данные, которые я ему представил, его сначала удовлетворили, — пробормотал Данана, опустив голову.
Затем он продолжил еще тише, как будто обращался к самому себе:
— Почти пронесло. Но у него появилась какая-то новая идея, он посмотрел мои образцы и понял, что я сделал!
Сафват молчал.
— Моя судьба в ваших руках, Сафват-бей! — умолял Данана. — Я служил государству с тех пор, как поступил в университет. Я никогда ни от чего не отказывался и добросовестно исполнял все приказы. Неужели вы бросите меня в беде?
— Мы не спасаем тех, кто подделывает документы.
— Я вам руки целовать буду!
— Если тебя не отчислит университет, мы сами тебя отчислим. Обманщик не может занимать такой пост.
Данана открыл рот, чтобы что-то сказать, однако лицо его задрожало, и он заревел. Он плакал по-настоящему, слезы из глаз лились рекой, потом он завыл:
— Вся работа насмарку! Сколько бессонных ночей! И что в результате? Скандал и отчисление?!
— Заткнись! — закричал на него Сафват в раздражении.
Данана посчитал, что перед ним забрезжила надежда, и снова стал упрашивать:
— Заклинаю Вас памятью родителей, да будет Аллах к ним милосерден. Прошу Вас, Сафват-бей. Вы мой начальник, мой учитель, я ваш ученик. Ваше право наказать меня, если я ошибся. Делайте со мной, что хотите, Ваше Превосходительство, но не бросайте.
Возможно, именно этой ситуации Сафват и ждал, потому что он откинулся в кресле, поднял голову, уставился в потолок и прервал свое молчание:
— Я помогу тебе. Но не ради тебя, а ради твоей несчастной жены.
— Аллах продлит Ваши годы, эфенди.
— Когда комиссия?
— Завтра.
— Ты должен на ней быть.
— Я могу получить справку о болезни и отложить ее на неделю.
— Нет, иди завтра, как назначили.
— Эфенди… К доктору Денису Бейкеру прислушиваются на кафедре. Они точно меня отчислят.
— Ну и пусть. Но они должны будут направить нам решение о твоем отчислении. А мы можем его здесь затерять, и в отделе стажировок о нем никогда не узнают.
— Аллах продлит Ваши годы, эфенди. Но я же тогда не смогу ходить на занятия!
— Когда все стихнет, я направлю просьбу о зачислении тебя в другой университет.
Большего Данана и желать не мог. Взглянув в лицо своему господину, он спросил нерешительно:
— Я буду считать, Ваше Превосходительство, что Вы мне обещали…
Сафват пригвоздил его к месту недобрым взглядом, а потом скучающим голосом сказал:
— Возвращайся сейчас в Чикаго и займись моими поручениями. Визит господина президента совсем скоро. У нас нет времени.
Данана хотел было произнести короткую благодарственную речь, но Сафват вновь уставился в разложенные перед ним на столе бумаги, уронив:
— Не отнимай у меня время. Работы много.
Данана вздохнул, черты его лица изменились, и он развернулся, чтобы уйти. Но, не дойдя до двери, услышал голос Сафвата, который сказал совсем иным тоном:
— Кстати, у меня к тебе просьба.
— Пока я жив, эфенди, распоряжайтесь мной!
26
От страха Кэрол побледнела, сердце ее забилось, дыхание перехватило, и она почти потеряла сознание, когда входила с Эмили в переполненный лифт огромного небоскреба на Мичиган Авеню. Эмили шепнула лифтеру, и он нажал кнопку тридцатого этажа. Раздался музыкальный звонок, лифт тронулся. Они молчали. До этого разговаривали так долго, что им уже нечего было обсуждать. Кэрол задавала много вопросов, колебалась и несколько раз была на грани того, чтобы все бросить, но Эмили ее успокоила. Она посмотрела с материнской улыбкой и сказала:
— Это шанс всей жизни. Если бы я была на твоем месте, я бы не раздумывала.
— Но как же не думать о позоре!
— Здесь вообще нет ничего сомнительного, если смотреть на это как на чистое искусство.
Они вышли из лифта, и Кэрол последовала за Эмили до конца коридора направо. Она остановилась перед дверью из матового стекла, на которой висела изящная вывеска: «Рекламное агентство Фернандо». Эмили позвонила и назвала свое имя в переговорное устройство. Дверь тотчас открыл человек лет сорока, волосы его были заплетены во множество тонких длинных косичек и собраны вместе, как у африканцев. Судя по мягкости его движений и легкому макияжу на лице, он был геем. От сигареты, которую он курил, исходил сильный запах марихуаны. Они с Эмили громко приветствовали друг друга, горячо обнялись и расцеловались в обе щеки.
— Моя подруга Кэрол. Мой друг Фернандо, — сказала она весело.
— Рада встрече, — Кэрол пожала ему руку и заставила себя улыбнуться.
Квартира оказалась огромной и дорого обставленной по последней моде. На стене Кэрол заметила увеличенные фотографии с портретами и пейзажами, которые, как она догадывалась, были работами Фернандо. Хозяин провел их по длинному коридору. Сбоку была открыта дверь в спальню, откуда шел мягкий красный свет. В конце коридора находилась студия — небольшой овальный зал с высоким потолком, камерами всех размеров по углам, креслом в центре, тумбочкой и софой, с потолка свешивались разноцветные лампы — желтые, голубые и красные. Фернандо пригласил их сесть на софу, а сам опустился на кресло перед ними и вежливо сказал:
— Прошу прощения за беспорядок. Я такой несобранный!
— Как все творческие люди.
— Не хотите марихуаны высшего качества?
— Нет. Спасибо, — пробормотала Эмили. Кэрол в этот момент потеряла дар речи.
— Что будете пить?
— Есть что-нибудь ледяное?
Он открыл холодильник, достал две банки пепси и продолжил деловым тоном:
— Хорошо, Кэрол. Не буду отнимать у вас время. Я полагаю, Эмили ввела вас в курс дела.
Кэрол кивнула.
— Сначала я должен посмотреть вашу грудь, чтобы отбросить все сомнения.
Он громко рассмеялся, наклонил голову, собрал рукой косички и вскочил со своего места, почти пританцовывая. Он встал за камеру, вытянул руку с пультом, включил лампу, свет от которой нарисовал круглое пятно на полу, и жестом пригласил Кэрол. Та медленно поднялась. В этот момент ей пришла в голову мысль сбежать — открыть дверь квартиры и как можно быстрее уйти, бросить все и вернуться домой к Марку и Грэхему. Но она, как будто ее кто-то вел, вышла вперед. Фернандо ласково улыбнулся, видимо, понимая ее состояние, и спокойно сказал: