Честь смолоду
Шрифт:
Справа от костра на каменном возвышении, напоминающем надгробие, кто-то спал на сене, прикрывшись буркой. Виднелись только ноги в сбитых сапогах.
Рядом на чисто выметенном каменном полу лежали дрова, на них – кожаная тужурка и небрежно сброшенное оружие – револьвер с ремнями наплечных портупей, немецкий рожковый автомат. На полу – термос с надетым на него стаканом и раскрытая на середине толстая книга, какие в юбилейные даты выпускает Издательство художественной литературы в Москве.
Василь замер у входа и не ответил на мой вопросительный взгляд. Тогда я решил ждать. Снял автомат, ослабил ранец, распустил молнии комбинезона. И вот из-под бурки показались руки, блеснула браслетка часов, и пучок электрического света потянулся ко мне в затемненный угол.
– Здравствуй, Лагунов, – послышался знакомый голос Лелюкова. – А ты, Василь, выйди!
Василь вышел. Лелюков погасил фонарик, сбросил бурку, встал, подошел ко мне, просто, как будто мы с ним расстались вчера, пожал мне руку, с улыбкой пощупал ладонью мою отросшую бороду.
– Спасибо за операцию. Сработали правильно. Сейчас зайди к комиссару и поспи. На тебе-то лица нет, или это от дровяного света, а может, от щетины? Прежде чем к комиссару, надо тебе, друг мой, побриться.
– Мне хотелось обсудить…
– После, после, Сергей, – остановил меня Лелюков, – мы теперь скитские монахи, у нас времени много… Василь! – крикнул он.
Василь был тут как тут.
– Наведи бритву, да не солдатскую, что шкуру дерет, а генеральскую, понимаешь, Василь? А вода в термосе.
– Есть!
Быстро, не дав нам времени на разговоры, Василь принялся за дело и умело побрил меня «генеральской» бритвой. Любовно оглядев груды своих рук, Василь бросил бумажки с мыльной пеной в огонь и подморгнул командиру. Тот улыбнулся и сказал:
– Давай.
Василь извлек на свет чемоданчик и достал оттуда флакон с одеколоном. Скрипнула пробка, и Василь, приблизив к моему лицу пульверизатор, начал брызгать на меня одеколоном, надувая свои полные, озовые щеки.
– Как в аптеке, – сказал Василь, закончив процедуру.
– Почему, как в аптеке, Василь? – переспросил Лелюков.
– Извиняюсь, товарищ командир, как в парикмахерской.
– Теперь вернее. А ну, проводи-ка гвардии капитана к комиссару.
– Товарищ Лелюков, а как же мои люди? Вы так огорошили меня.
– Все в порядке. Людей развела по таким вот «квартирам», – он церемонно обвел руками свое жилище. – Накормят, напоят, обсушат, дадут отдохнуть. Ну, а тебе, как старшему начальнику, придется еще немного помучиться… В общем, иди-ка к комиссару!
В промокшей одежде и обуви я ушел от Лелюкова.
И вот в шалаше, не похожем на пещеру Лелюкова, я увидел человека в очках, сидевшего на чурбане у ящика и что-то писавшего при свечке. На полу, на ветвях, – войлок, и на нем подушка и аккуратно сложенное верблюжье одеяло. Ближе к выходу – ящики с винтовочными патронами и, очевидно, недавно опорожненные «цинки». Возле седла, лежавшего вверх потником, – стопка потрепанных газет, книг, брошюр и волшебный фонарь на специальном штативе. На фанерной переносной доске наклеен плакат с Гимном Советского Союза.
Видно было, что с боеприпасами туго, раз выдачу их производил сам комиссар. Газеты, вероятно, выдавались, как книги, и в лесу не шли на раскур.
Волшебный фонарь заставил меня улыбнуться: мне казалось нелепым возиться с этим громоздким способом наглядной пропаганды в условиях суженной блокады.
И пока я рассматривал жилище, бородатый человек, сидевший у стола, повернул голову и внимательно оглядел меня с ног до головы из-под седых, нависших на оправу очков бровей. Затем он снял очки, пригладил знакомыми мне движениями усы. Я узнал отца.
Я бросился к нему, чтобы посмотреть в его глаза, чтобы ощутить крепкое пожатие его руки и почувствовать отцовский запах, какого не могло быть ни у какого другого человека.
Мы расцеловались, и оба сразу же отвернулись, чтобы справиться со своими чувствами.
– Переодевайся, Сережа, – сказал отец, посмотрев на обувь, – переобувайся… Ишь, намок-то, от тебя пар!
– Послушай, отец, ведь я пришел к комиссару…
– А что же, комиссар будет против?
Я переоделся в сухую одежду, будто заранее подготовленную для меня, и уселся рядом с отцом.
Глава шестая
Коктебельская бухта
Вот теперь-то мне стало понятно поведение Лелюкова. Отставив на время деловые разговоры, он помог мне сразу же повидаться с отцом. Судьба вновь столкнула их, и они понимали друг друга. С отцом мы вначале говорили о делах, отодвигая то важное, что каждый из нас знал о семье, на последнее, ибо к нему-то и трудно было сразу прикасаться.
«Отец расспросил меня обо всем, начиная с того времени, когда мы простились у автобуса в Псекупской, до операции на „Дабль-Рихтгофене“. Он подробно выспросил меня о Сталинградском сражении, о каждой балочке, высотке и селе, где все было ему знакомо издавна, о возрождении города. О смерти Виктора отец знал еще из Кубани, в партизанах.
Он покрутил ус и горько сказал:
– Про Николая тоже знаю. Сообщил Стронский…
Я не стал передавать ему содержание письма колхозника Птахи.
Отец спросил о матери и начал крутить и кусать второй ус.
– Все бы ничего… одна!
Узнав о том, что я встречался с колхозниками, он попросил рассказать поподробнее обо всем, с большим вниманием выслушал меня и обрадовался, узнав, что Федор Васильевич Орел ждет возвращения его на прежнюю работу.
– Бригадир Федор Орел ничего человек, но до войны был непослушен, речист, – сказал отец. – Венгерских коней сумел заполучить? Выходили?