Червь
Шрифт:
Когда в том же году был отменён Закон о ведьмах (он сохранил силу лишь в Шотландии), Аскью приветствовал эту меру, но не потому, что не верил в ведовство. Главная причина состояла в том, что, наслушавшись о расправах над ведьмами, а в молодости даже став свидетелем таких случаев, когда подозреваемых в ведовстве сажали на «позорный стул» [158] , Аскью пришёл к заключению, что закон далеко не безупречен, а обвинения всегда малоубедительны. В душе Аскью допускает, что ведовство не выдумка, но, по его мнению, большой опасности оно уже не представляет. И вот теперь ему рассказывают, будто где-то в Девонширской глухомани до сих пор справляются богомерзкие шабаши по древнему обычаю… Нет, очень и очень маловероятно. Стряпчий, должно быть, считает — впрочем, он так и считает, без всяких «должно быть», — что на девять десятых небесные видения Ребекки сочинены для сокрытия правды (он многое ведает о сыне своего клиента и давно прячет за внешним почтением к высокому званию этого молодого человека глухую неприязнь), однако при таком подсчёте неизбежно остаётся ещё одна десятая. И кто поручится, что эта одна десятая не содержит в себе правды? Аскью и вида не показывает, но эта саднящая мысль не даёт ему покоя.
158
Вид наказания, существовавший в XV–XVIII вв.: осуждённого привязывали к особому сиденью и опускали в воду
— Так вы не надумали переменить показания? Повторяю: с вас за это не спросится.
— Не спросится и за правду. Ни слова не переменю.
— Добро, сударыня. Я думал сделать вам великое одолжение, какое, будь мы в суде, вам бы никто не сделал. Не желаете — воля ваша. Но если вас уличат во лжи, сами себя вините. Начнём допрос под присягой.
Аскью занимает своё место и бросает взгляд на Джона Тюдора, сидящего в конце стола.
— Записывать всё.
В: Станем говорить лишь о том, что ты видела телесным оком, пусть бы оно и оказалось насквозь лживым. Верно ли, что вы впервые повстречали Его Милость у себя в борделе и никогда прежде его не видели?
О: Верно.
В: И ни от кого о нём не слыхивали?
О: Нет.
В: Гости ведь частенько уведомляли хозяйку загодя, что определяют вас для своего услаждения?
О: Да.
В: Так ли было с Его Милостью?
О: В Клейборнихиной книжице под моим именем стояло: «Приятель лорда Б.».
В: Задолго ли до урочного времени была сделана эта запись?
О: Клейборниха мне сказала лишь утром того дня, как ему прийти.
В: Она всякий раз так поступала?
О: Да.
В: И до той минуты вы эту запись не видели и услышали о ней лишь от хозяйки?
О: Я же говорю: я лишь после узнала, кто он такой.
В: Случалось ли вам выбираться в город? На званые, к примеру сказать, обеды, вечера, в концерты, в театры?
О: Случалось. Но в одиночку — ни разу.
В: Как же тогда?
О: При нас неотлучно была Клейборн со своими головорезами. Для подманки нас вывозили.
В: Что такое «для подманки»?
О: Залучать грешников в бордель. Кто нами прельщался и спрашивал о свидании, тем отвечали, что мы принимаем только в борделе.
В: Ни вы, ни ваши товарки не имели свиданий на стороне?
О: Клейборн за такое плутовство никому не спускала.
В: Вас наказывали?
О: Отсылали обедать с головорезами. Это так только называлось — «обедать». Нам от них было такое обхождение, что лучше б уж нас покарали по закону. Это Клейборн распорядилась. У нас было присловье: «Обед — злее всех бед».
В: И над вами это наказание тоже учинялось?
О: Я знала таких, над кем учинялось.
В: Но на людях вы, пусть и не одна, а всё же показывались. Не могло ли статься, что тогда-то Его Милость и увидал вас в первый раз?
О: Коли так, то я его не приметила.
В: А Дика?
О: Его тоже.
В: А после знакомства не заводил ли Его Милость речей в том смысле, что прежде вас уже видал? Что давно ищет встречи — словом, признаний в этом роде?
О: Нет.
В: Пусть так, но ведь он мог узнать о вас и наслышкой? В городе-то, верно, ходили про вас толки?
О: На мою беду.
В: Тогда вот что. Не было ли случая, чтобы вы кому-либо открылись в том, что несчастливы в своей участи и желали бы оставить такую жизнь?
О: Нет.
В: Товарке какой-нибудь в задушевной беседе?
О: Я в товарок веру полагать не могла. Ни в кого на свете не могла.
В: Не почли вы за странность, что Его Милость, показав себя неспособным к обычным у вас наслаждениям, вниманием вас всё же не оставляет?
О: Ему, казалось, сама надежда была наслаждением.
В: Не выразил ли он каким-либо образом, что выбрал вас для другой нужды, нежели чем якобы утешаться надеждой?
О: Нет, никак не выразил.
В: О прошедшем вашем не выспрашивал ли?
О: Сделал два-три вопроса и только.
В: Не спрашивал ли, как вам живётся в борделе? Может, полюбопытствовал, не утомила ли вас такая жизнь?
О: Про жизнь спрашивал, но не про утомила или не утомила. Хотя из гостей очень многие делают этот вопрос. Всё больше оттого, что боятся своего греха.
В: Как так?
О: Лучше ли, когда человек боится греха, но от греха не отступается? Иные гости, как дойдут в своей скотской страсти до края, обзывали нас шлюхами или ещё обиднее, другие давали нам имена своих любезных — даже своих жён и, прости Господи, матерей, сестёр, дочерей. А были и такие, кто оставался скотом бессловесным, подобно тем, кого они имели. Всякий живущий по плоти осуждён будет, но эти последние ещё не суровее всех.