Шрифт:
Annotation
Романтическая быль.
Зарин Андрей Ефимович
Андрей Зарин
Зарин Андрей Ефимович
Черная дама
Андрей Зарин
"Черная дама"
На днях я поздно ночью возвращался домой. В белесоватом сумраке тянулись длинные, пустынные улицы, далеко-далеко, на всем их протяжении, можно было ясно различать и тумбы, и фонарные столбы без горящих на них фонарей, и дворников, уныло спящих, сидя на обрубках, и склонивших свои головы на колени.
Был ночной час, но ночи не было.
О, эти ужасные белые ночи! Кажется, город вдруг посетила чума и все население вымерло. На улице день, но кругом пустынно и мрачно. Окна завешаны занавесками, лавки наглухо заперты, и в бесконечной перспективе проспекта редко-редко мелькнет человеческая фигура и скроется за углом. Точно страшная смерть прошла со своей косою по городу.
Но это только белая ночь: люди спят, лавки заперты, а на улице светло, как ранним утром.
В такие дни я не знал прежде покоя и бродил до утра по улицам. Теперь работа урегулировала мой сон и бдение, но эти ночи все же напрягают мои нервы каким-то неясным раздражением, и часто из-за них я отрываюсь от течения своих мыслей.
Так и теперь. Я шел домой в бледном свете томительной ночи, и мне вдруг вспомнился один эпизод из моей жизни. Я стал восстанавливать его во всех подробностях, и он снова показался мне до такой степени странным и удивительным, что, придя домой, я решился записать его.
Этот случай характеризует отчасти мое легкомыслие, но кто не был легкомыслен в свое время?
Это было и не так давно -- всего четыре-пять лет тому назад. Я жил в конце Загородного проспекта и однажды, в такую же белую ночь, возвращался домой. Я проходил уже мимо Обуховской больницы, когда меня перегнала женщина в трауре. Я невольно залюбовался ее стройной фигурой.
Грациозная, высокая, с изящными плечами и маленькой ножкой, в бледном свете белой ночи, в своем черном костюме с длинным полотнищем крепа, она показалась мне чем-то чарующим, прекрасным.
Грешный человек, я прибавил шагу, чтобы перегнать ее и заглянуть ей в лицо. Увы, ее лицо было покрыто чуть ли не тройной черной вуалью, но мне показалось, что я увидел яркие глаза, пунцовые губы и изящный прямой носик. Я невольно улыбнулся и замедлил шаг.
Она снова перегнала меня, и теперь, я видел ясно, она посмотрела мне в лицо и, кажется, улыбнулась. Я прибавил шагу... Не знаю, сколько бы времени продолжалась эта игра вперегонки, если бы в конце улицы не показалась группа из трех молодых людей со шляпами, сдвинутыми на затылок, с энергичными жестами и громким пьяным говором.
Я решительно приблизился к незнакомке и предложил ей руку. Я не помню, в каких выражениях я сделал это отважное предложение, помню только, что крошечная, изящная ручка, затянутая в черную перчатку, легла на мою руку, и я почувствовал неизъяснимое блаженство.
Трое гуляк поравнялись с нами, дали дорогу и прошли дальше, оглашая пустынную улицу своими криками.
Мы остались одни. Я всячески старался разглядеть черты лица моей незнакомки, но они были тщательно скрыты вуалью.
– - Приподнимите эту таинственную завесу, -- сказал я шутливо.
Она поняла мою просьбу сразу.
– - Ах, нет! Этого нельзя, этого никак нельзя! Не просите меня!
– - произнесла она дрожащим от волнения голосом, и я с изумлением почувствовал, как ее рука задрожала.
– - Я буду думать, что вы герцогиня, скрывающая свое инкогнито, -- сказал я.
– - Думайте что хотите, но не просите меня об этом.
Ее голос был удивительно гибок. Она сказала десять слов, но в звуках этих слов мне послышалась целая мелодия. Она должна была быть красива, это несомненно. И я не ошибся.
– - Пойдемте тише, -- сказала она.
– - С удовольствием!.. Вы шли гораздо быстрее, когда перегнали меня.
– - О, да! Я была одна...
– - пустынная улица... мне было страшно... Я боюсь одна... ночь, никого нет, а мне кажется, что за мною бегут, ищут, ловят...
– - Зачем же вы выходите так поздно?
– - Ах, это надо, это необходимо даже! Если бы я могла, я бы сидела дома, заперла все двери, завесила окна и никуда, никуда бы не вышла...
Я невольно улыбнулся ее аффектированному тону. Она говорила, вся вздрагивая от волнения и прерывая свой голос, словно задыхаясь.
– - "Что же вас гонит: судьбы ли решение, зависть ли тайная, злоба открытая?.."[Неточная цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова 'Тучи']
Я хотел было продекламировать и третью строфу, но вдруг замолчал в смущении.
Она несомненно красива, но эти странные речи... Бог ее знает.
– - Вы смеетесь, -- сказала она с упреком.
– - Я удивляюсь.
– - Удивляться нечему. Вы молоды и не знаете жизни, -- заговорила она горячо, -- вы не знаете, что помимо закона можно быть осужденной, помимо властей можно быть в тюрьме. Есть тюрьмы, есть пытки, есть казни! В каждом доме совершается невидимое преступление!
Мне послышались в ее голосе слезы. Я ничего не понимал и по тогдашнему легкомыслию своему подумал, что разговор становится скучным. Я снова стал шутить.
– - О, я вас понимаю! Я хотя и молод, но знаю жизнь по книгам. Я знаю, что может быть "Клуб висельников", что существовало "Общество душителей, или тугов", что был "Клуб двенадцати шпаг дьявола". Это все открыл и рассказал Понсон дю Террайль или кто-то в этом роде. Я читал, что маркизы и герцогини ходили на тайные свидания, делали подозрительные обороты с драгоценными вещами, что короли наряжались булочниками и выпрыгивали из окошек...
– - Ах, у вас все шутки!
– - воскликнула вдруг она с неподдельным отчаянием.
– - А я думала...
– - Что вы думали?
– - мне стало на мгновенье совестно, и я близко пригнулся к ее лицу.
Она молчала, я стал оправдываться.
Ничто не обязывает меня серьезно относиться к делу. Эта обстановка: белая ночь и пустынная улица; эта удивительная встреча, этот странный разговор во вкусе таинственной фабулы бульварного романа.
– - Согласитесь сами, вы можете меня мистифицировать. Я не хочу быть смешным и смеюсь сам. Бросьте это, откройте свое лицо. Помните, как в еврейских песнях: